Автор Тема: Борис Николаевич Котов  (Прочитано 19139 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Hrizos

  • Гость
Борис Николаевич Котов
« : 15/07/12 , 12:27:57 »


С К У М Б Р И Я

I

Жара несносная. В тени тридцать с лишним. И это уже несколько недель. Так бы и ничего, проку всё равно от сельского хозяйства никакого, Вся надежда на заграницу, но вот завезённая на хладокомбинат скумбрия не выдержала и начала гнить. Пришлось её подсолить и подкоптить. Копченость приглушила запах гнили, но народ из-за отсутствия денежной наличности и неприемлемой цены сразу не расхватал, и она стала разлагаться, а здесь ещё какая-то общественность возмутилась, и комитет в защиту прав потребителей наложил «вето» на её распродажу. «Вето» - это не ветер, а всё – конец, прямые убытки. Предприниматель Себядралов искал выход, собираясь уволить строптивую Кормушкину, не согласившуюся и дальше, как ни в чём не бывало, продавать гнилую скумбрию.
- Найдите мне Семёна-Крикуна, да побыстрее! – потребовал Себядралов.
Семён-Крикун, прозванный так за сиплый голос, руководил базарной бригадой грузчиков, им же сколоченной. Народ бедовый, но ради возможности быть всегда «на взводе» мог свершить любой подвиг, даже рискуя получить пинка под зад и засветить «фонарь» под собственным глазом.
- Я тут, - просипел Семён-Крикун.
- Ты работать хочешь или не хочешь? Ты чем занимаешься?  Вчера ящик со скумбрией уронил, и её всю по полу рассыпал…
- Она гнилая, всё равно выбрасывать.
- Выбрасывать?! – взорвался Себядралов. – Ты здесь хозяин? Ты мне за неё заплатишь?
Семён-Крикун понял, что на этот раз он что-то не додумал и ляпнул мимо цели, но нутром почуял, что хозяин не зря заговорил о скумбрии.
- Виноват. Так больше не буду,- как нашкодивший школьник подбирал слова Семён-Крикун.
- Буду, не буду, - смягчился Себядралов.
- Что-нибудь надо, хозяин? – стараясь выстрелить в цель Семён-Крикун.
- Надо. Конечно, надо. Ты что, не понял? Завтра у меня работать будут другие.
- Понял, конечно, понял, Сейчас реализуем. Цену скажи, цену.
- Я платил по семь, по семь мне и вернёшь. Здесь не до «навара».

II

Катька-Подмётка, несмотря на то, что у неё ещё с утра не было во рту даже глотка пива, а из еды только дачные яблоки, не считая облепихи, целебной ягоды, была в хорошем настроении. Вот уже почти целую неделю она все ночи проводила на ближних дачах с Николаем-Прыщём, которым до этого владела Ольга-Синеглазка. Были они, не разлей вода, но Синеглазка иногда сетовала на его тяжёлые кулаки, когда не смогла удовлетворять его мужские желания из-за своей слабости и хилости. Звали её Синеглазкой оттого, что у неё под глазами почти всегда были синяки от Колькиных кулаков. А Катька-Подмётка, вот она! Она всегда на всё готова. Куда до неё Сигеглазке!
Торгует Катька-Подмётка облепихой, целебной ягодой, собранной на даче, где они ночь провели с Колькой-Прыщём. Можно было набрать и сливы, но она в этом году не в цене. Ведро семь тысяч. Облепиха стакан полторы тысячи. Правда, она мелкая, собирать долго, но в цене и имеет спрос. Подходят, спрашивают и отходят, но каждый пятидесятый, возможно, и купит стакан ягод, а сливу не покупают, в этом году жарко, и уродилось её, на беду, очень много. Прихватила Катька-Подмётка с собой ещё немного яблок. Крупных и вкусных. Яблоки тоже плохо покупают, но всё-таки покупают, кучка по  пятьсот рублей. Всё равно стоять. Глядь, на бутылку пива наторгуешь. Рядом торгуют своими продуктами деревенские и дачники: огурцы, помидоры, лук, картошка, яблоки, но в основном слива. Со сливой выстроился целый ряд, а рядом по тротуару выстраивается ещё один ряд, но его разгоняет милиция. Торговать на тротуаре не разрешает глава города. Закон издали – штрафовать будут, но пока лишь милиция гоняет торговок с вёдрами с одного конца тротуара на другой, но без результата. А штрафовать? Так что с них возьмёшь? Их товар дешевле в несколько раз, нежели минимальный размер штрафа. Мест свободных на базарной площади нет, а каждый хочет, чтоб его товар видел прохожий люд, возможно, соблазнится и купит. Но народ нескончаемым потоком проходит мимо, лишь ценой интересуется.  Можно сказать любую цену, всё равно не купят, бесплатно не возьмут. А вон Ольга-Синеглазка остановилась возле мордовки мокшанки, разодетой в свой национальный наряд, с цветастым полушалком на голове. Мокшанке повезло. Она за полтора часа продала два ведра сливы. Слива у неё крупная и сочная, не то, что у дачников. Сорт не тот, а возможно уход неправильный.
У Синеглазки под глазами жёлто-зелено. Сказывается время, проведённое без Кольки-Прыща: синяки стали рассасываться, и цвет кожи стал принимать натуральную окраску. Оглядывается Катька-Подмётка, как бы Синеглазка ни выкинула какой-нибудь номер. Вцепится сзади в волосы, трудно будет отбиваться. Но ничего, она сумеет отстоять своё право на Кольку-Прыща, но лучше быть бдительной,   уметь во время отреагировать на действия соперницы. Её внимание сосредоточено на Ольге-Синеглазке, на её движениях, и проглядела, когда около неё появился Колька-Прыщ.
- Чево испугалась?
- Чево-чево? Ничаво не испугалась, не ждала тебя.
- Других высматриваешь? – заревновал Колька-Прыщ.
- Чево-нибудь принёс? – на его вопрос ответила она своим вопросом.
- Чево я тебе должен принести?
- Пиво, а может что и покрепче.
- Ишь губы раскатала. У самого во рту ничего не было, а тебе пива, - соврал он, но тут же спохватившись, вспомнил, за чем искал Катьку-Подмётку.
- Пиво, говоришь? Будет пиво. Одно дело провернуть надо,- оглядываясь по сторонам, проговорил он. – Сможешь?
- Говори, не тяни.
- Скумбрию копчёную толкнуть по дешёвке срочно надо. Сейчас разгружали, два ящика запрятали, пока хозяин не очнулся, искать будет.
- Весы нужны.
- Будут.
- А менты?
- Подстрахуем.
- Почём?
- Восемь тысяч.
- Дёшево, в магазине по семнадцать.
- Продашь быстрее.
- Неси, только пиво не забудь.
Колька-Прыщ у Сеньки-Хрипуна в бригаде. Хрипун задание дал, надо делать. Не сделаешь, всякое может быть, а это обещал: деньги на бочку, выпивка будет.
Через несколько минут Катька-Подмётка ловко орудуя весами, тайно распродавала дешёвую копчёную скумбрию, которую. по версии Кольки-Прыша, грузчики стащили с машины хладокомбината, разгружая её в магазин, хотя машины со скумбрией оттуда на рынке сегодня не было.
Хотя и продавалась копчёная скумбрия дешевле на половину цены, нежели в магазине, брали её, из-за неимения денег, в основном, по килограмму, но мордовка-мокшанка расщедрилась и купила даже два. Ещё утром, уезжая на рынок, денег у неё не было, и на дорогу в город перезаняла у соседки. Привезла она на рынок три ведра сливы. Сегодня ей очень повезло. Утром, когда она вышла обрывать сливу, первым она увидела пастуха с кнутом. Хорошая примета – первым мужик встретился. Соседка дала денег даже не сказала, когда их надо вернуть. На рынке некоторые даже ведра сливы не продали, а она уже успела продать два ведра, и когда разнёсся запах копчёной скумбрии, он её одурманил. Она давно мечтала поесть копчёную скумбрию. И это с того дня, когда увидела её на столе у соседки-пенсионерки в разрезанном виде, которая привезла её из города по случаю получения пенсии. Спросить кусочек постеснялась, ведь не война. Но с тех пор она, как беременная баба, чтобы не делала, а перед глазами её была копчёная скумбрия, и запах её щекотал ноздри, хотя беременной она и не могла быть из-за своих пятидесяти с лишнем лет и отсутствия мужа, которого похоронила недавно. Конечно, вторая проблема не так значительна, как первая. Но, несмотря на это, сейчас очень хотелось копчёной скумбрии. Она прикинула: два ведра по семь тысяч – это четырнадцать тысяч, а надо, два по восемь, шестнадцать. Соседка попросила привезти хлеб из города и дала две тысячи пятьсот. Хлеб ещё не купила, значит можно, не спрашивая, соседки, у неё занять две тысячи. К вечеру, даст бог,  продать ещё одно ведро сливы, можно и подешевле, чтобы купить соседке хлеба и ещё назад воротиться домой. Куплю два, обязательно два. И когда долгожданная копчёная скумбрия оказалась в её руках, она быстро перебирая рыбу, выбрала, которая была покрупней, и не заметила, как от неё в руках остался один хвост. Затем она «на загладку» выбрала  меньшую и уже держала в руках два хвоста, приговаривая:
- Гожа рыба, гожа!
- Смотрите, бабы, здесь что-то подозрительно, - шепотом предупредила более опытная дородная женщина.
- Ну, как? – интересовались остальные у женщины-мокшанки, сохраняя свою рыбу до дома.
Та не переставала повторять:
- Гожа рыбка, гожа!

III

Константин Петрович был в хорошем настроении. Жена ушла на рынок продать огурцы. Огурцов много. Себе запас сделали, одарили ими соседей и родственников, а они всё ещё больше созревают. И как не созревать, когда этому способствует природа. Жара, воды вдоволь, поливай, не ленись. Вчера ещё полтора ведра собрали. Сочные. Выбрасывать жалко, скотины нет, рынок рядом, не пропадать добру.
- Продам, - пообещала жена, - всё к пенсии прибавка, а то на хлеб не хватает, внуков мороженным побалую.
Ушла. Константин Петрович умылся, собрался завтракать. Дверь открывается, на пороге жена.
- Уже продала? А вёдра где?
- Как бы не так, чего захотел. Вёдра на рынке стоят, соседка приглядывает, а я тебе копчёной скумбрии к завтраку принесла.
- Ты что? Ошалела, столько взяла, - глядя на пакет со скумбрией, простонал Константин Петрович. – Огурцы не продала, а деньги тратишь? Надо думать, сколько брать.
- Не жадничай, по дешёвке досталось, по восемь за кило.
- Кто же тебе удружил по восемь, когда в магазине она по семнадцать? Дураков нашла.
- Не ворчи, грузчики в магазине разгружали, ящика два спрятали, да своей знакомой продать из-под тишка принесли. Можно было и побольше взять, да огурцы не продала.
- Ну, коли так, ладно, - принюхиваясь к копчености, смирился Константин Петрович.
- Завтракай, я пошла, - хлопнув дверью, скрылась хозяйка.
Константин Петрович взялся за нож, выбрал покрупнее рыбину и стал разрезать её, но она почему-то резаться не желала, а только мялась. Нож острый, вчера наточил, а рыба не режется. Наконец-то кожа у рыбы была разрезана, а с нею и кости, кусок рыбины оказался в руках у Константина Петровича. Рыбное филе, отслоившееся от хребтины, вызвало подозрение на вкусовые качества, но, несмотря на это, Константин Петрович поднёс кусок рыбины ко рту и часть его надкусил. Непросолёная рыба вонючей тухлостью распространилась по всем вкусовым каналам, доставая до самых кишок. Он с брезгливостью выплюнул изо рта всё содержимое на пол и, отхаркиваясь, стараясь как можно быстрее освободиться от противного вкуса, влетел в ванную, стал энергично зубной щёткой тщательно очищать рот, но напрасно. Устойчивый гнилой запах копчёной скумбрии цепко держался во рту. Он схватил пакет со скумбрией, в комнатных тапках спешно устремился на рынок разыскивать жену и торговку копчёный скумбрии с желанием вернуть напрасно потраченные деньги. К этому его подгонял запах гнилой рыбы во рту.

IY

Рынок жил обычной жизнью. Желая, как можно быстрее отыскать свою жену, Константин Петрович промчался мимо неё.
- Костя! – окликнула его она. – У нас что, дома трубу прорвало, или утечка газа, А скумбрию зачем притащил?
- Зачем, зачем? Ты у кого её купила? – возротясь до жены, начал действовать Константин Петрович, думая, как быстрее вернуть деньги за скумбрию. – Отдай и верни деньги.
- Ты что, Костюшка? Я её ещё не пробовала, а мне страсть как хочется поесть копчёной скумбрии. Давно не покупала.
- Достаточно того, что я её попробовал. Конечно, лучше бы ты её сначала попробовала. Отдай её и верни деньги. Она гнилая!
- Как гнилая? – переспросила жена, не понимая, как это на рынке можно торговать гнилой копчёной скумбрией.
- Я ж говорила, что здесь что-то подозрительно, - проговорила опытная дородная женщина, и добавила, - хорошее дёшево не продают.
Жена Константина Петровича взяла пакет с рыбой и подошла к Катьке-Подмётке.
- Бери свою рыбу назад и верни деньги.
- Как назад? Рыба не моя и денег у меня нет, - отрезала Катька-Подмётка. – Я их уже отдала грузчикам.
- Не моё дело, ты торговала, ты возвращай деньги, - наступала жена Константина Петровича.
- С какой стати я должна возвращать деньги?
- С какой?! Она ещё спрашивает. А гнилью торговать с какой стати?
- Какой гнилью? – Опешила Катька-Подмётка. – Я сама себе кило оставила, вот смотри. Вон тётка ела, хвалила.
Она показала на женщину-мокшанку и попросила её подтвердить, что скумбрия – отличная рыба.
- Гожа рыба, гожа! – подтвердила та. – Вот только подташнивает немного и в кишках урчит, а так гожа рыба, гожа!
- Гниль одна, - вступил в разговор Константин Петрович.
Подставили, догадалась Катька-Подмётка. Надо как-то рвать. Жаль оставлять ещё непроданной полбанки облепихи, да и яблоки до вечера можно было б продать, но надо скорее рвать.
- Гони деньгу назад! – потребовал Константин Петрович, - а не то придётся туго.
- Сейчас, сейчас, – засуетилась Катька-Подмётка, - у меня ведь денег нет, я их отдала, а может мою скумбрию возьмёте?
- Пошла ты со своей скумбрией, - выругался Константин Петрович.
Покупатели скумбрии стали сбиваться в кучу, оставив вёдра со сливой стоять, зная, что они никому не нужны.
- Ой, бабы, а где здесь уборная? – простонала женщина-мокшанка.
- Уборной здесь нет, в городе туалеты и за них надо платить деньги,- заметила дородная женщина.
Все на время отвлеклись от Катьки-Подмётки, внимание сосредоточили на проблеме женщины-мокшанки.
- Как платить? А ежели денег нет? – переспросила женщина-мокшанка. – А сколько это надо?
- Денег нет, оправляйся на тротуаре, - заметил Константин Петрович.
Женщина-мокшанка, поджимая живот, в уме перебирала, хватит ли ей оставшихся   денег соседки для того, чтобы можно было опорожниться, укрывшись от посторонних глаз, а сливой, наверно, не возьмут. Как же быть?
- Ой, бабоньки! Где ж тут ваш туалет?
Но в этот раз она почувствовала, что кто-то проехал по всем кишкам, и поняла, что с ней случилось непоправимое дело.
- Всё … упустила! – вырвалось у неё из груди, и от неё стал исходить запах туалета.
- Мы все упустили, - заохала толпа.
- А где же продавщица скумбрией? – спрашивали друг друга.
- Как где? Она была здесь. Вот и облепиха её здесь, и яблоки. Она, наверное, за деньгами пошла.
- Ждите, - заметила дородная женщина, - сейчас принесёт! У неё, наверное, и облепиха с яблоками ворованные. Это сразу было видно. Я ведь предупреждала, не покупайте дешёвую рыбу.
Жара стояла несносная. В тени тридцать с лишним. Семён-Крикун рассчитывался с Себядраловым. Тридцать килограмм по семь тысяч – двести десять, а остальные на всех. Рынок, он есть рынок. Он всех расставит на свои места, но всё-таки:
- Не покупайте дешёвой рыбы!

______________________________________________

Иллюстрация "Торговка рыбой"
http://community.livejournal.com/__doll__/1880623.html

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Котов
« Ответ #1 : 15/07/12 , 12:29:58 »


У П О Л Н О М О Ч Е Н Н Ы Й

Медленно передвигаясь по асфальтированной дорожке и внимательно вглядываясь сквозь очки, в сторону гаража приближался Петрович. Вот он перешёл дорогу и стал подниматься по возвышенности к воротам, всё также сосредоточенно всматриваясь. Одно из стекол его очков заклеено пластырем. Подойдя к воротам и заглядывая внутрь гаража, слышится его приглушённый голос:
- Есть что ль кто тут?
- А, Петрович! Заходи, заходи, - отзывается хозяин.
- А я-то думал, по правде говоря, что тут нет никого, - а подошёл, глядь, ворота открыты. Думаю, надо зайти, - осторожно перешагивая через порог и неуверенно передвигаясь по гаражу, продолжал Петрович.
- Садись, - приглашает его хозяин, подставляя для него стул.
У дальней стены гаража установлен небольшой стеллаж, а подле него стол и стулья, где хозяин принимает своих гостей.
- Чего нового, Петрович? Давай, рассказывай, - приглашает хозяин Петровича к разговору, но тот  не торопится обменяться принесёнными новостями, а пошарив по карманам брюк, вытаскивает круглую металлическую баночку, в которую когда-то, ещё в довоенные времена, упаковывались конфеты монпансье, с которой поистёрлась первоначальная роспись, и на её месте блестела отполированная, от частого вынимания баночки из брюк, жесть. Хранится эта баночка как семейная реликвия. А сохранила её его жена – Нюра, как память о тревожных днях их молодости. Эту баночку с конфетами он подарил ей в те годы, когда его в сороковом году призывали на службу в Красную Армию. Преподнося её, он обещал скоро вернуться и жениться на ней, и это «скоро» обернулось несколькими годами, которые для страны запомнились, как страшная трагедия, но тогда  наш Советский народ выстоял и защитил Русскую землю от супостата. В те годы чуть не погиб и сам Петрович, будучи раненым в голову.
Его жена Нюра утверждала, что жив он остался благодаря её молитвам, а сохранять ему верность и думать о нём помогала эта баночка, из которой она, когда ей становилось очень невыносимо, вынимала одну конфеточку и брала в рот, отчего у неё восстанавливались бодрость духа и вера в его возвращение. Нюра так экономно расходовала её содержимое, боясь того, что, окажись она пуста, то может иссохнуть её вера в их встречу, и тогда может случиться непоправимое, что часть содержимого этой баночки сохранилось до его возвращения с фронта, после чего они и поженились.
Когда им приходилось трудно в совместной жизни, они брали из баночки по конфетке, и жизнь возвращалась на круги своя. А когда была оттуда вынута последняя конфета, то эту баночку, чтоб она всегда напоминала ему о хорошем, он приспособил её под махру. Когда жизнь стала налаживаться, и он от махры перешёл на сигареты, она стала служить ему портсигаром, куда он складывал, чтоб они не мялись, из пачки сигареты.
Из кармана брюк он достал свою реликвию, неторопясь, открыл её и положил на стол. Затем достал из неё сигарету «Прима», аккуратно разломил на две половинки, достал из этой же баночки наборный из разноцветного трепликса мундштук, также аккуратно вставил в мундштук одну из половинок сигареты. Прикурив её, затянулся дымом, после этого продолжил разговор:
- Вот какое проклятущие занятие. Нюра мне говорит, что я умру от него. – Он в очередной раз затянулся дымом. – Я и сам это понимаю, а вот отстать никак не могу. Это я о куреве, - даёт он пояснение своему собеседнику. – По правде говоря, хочу бросить.. Даже вот сейчас стараюсь курить не по целой, а по половинке.
Он выковыривает из мундштука догоревшую до граёв заправленную в него половинку сигареты, вновь вставляет оставшуюся вторую половинку и, затянувшись дымом, заканчивает пояснение, - но, по правде говоря, никак у меня ничего не получается.
«По правде говоря» - это слова – спутники его речи, которые помогают ему формировать мысли в разговорную речь. И он употребляет их в любом случае, когда мысль его спотыкается о какой-нибудь порожек.
- Вот как перешёл на половинки, даже ночью стал вставать курить. Вроде как будто что у меня отняли. А Нюра говорит, я тебе, если переживу тебя, эту баночку наполню сигаретами и вместе с мундштуком положу в гроб, так как всё равно ты и там курить не бросишь. Видно, по правде говоря, вот чтоб бросить, снова надо по целой курить, так легче будет бросать.
Докурив вторую половину, он очистил мундштук, положил его в баночку, закрыл её и опустил в карман брюк.
- Вот как ты думаешь, - обращается он к хозяину гаража, - кто всё-таки пересилит: Дума или Ельцин?
Хозяин гаража молчит, а Петрович начинает развивать свою мысль дальше:
- Сейчас смотрел по телевизору, как Черномырдин выступал в Думе. Сильный мужик. Мне думается Ельцин прав, что снова его во главе правительства ставит. Ему больше не на кого опереться. Вот думцы принудили его отправить Черномырдина в отставку, ну молодого Кириенко выдвинули. А толку что? Он развалил, что Черномырдин создавал, и снова страну к пропасти подвёл.
- Ты здесь, Петрович не прав, - прерывает его хозяин гаража, - ведь Кириенко не думцы выдвинули, а им опять Ельцин навязал его. Два раза они его отклоняли, а он его в третий раз подсунул.
- Так, значит, некого больше подсовывать, и они, всё-таки, проголосовали за него, побоялись за свои места. Видно, им своя рубаха ближе к телу. Каждый трясётся над своём и о своём больше печётся. Народ что ли им там нужен?
- И не Кириенко страну подвёл к пропасти, - старается закончить свою мысль хозяин гаража. – Это при Черномырдине страна оказалась на краю пропасти. За то его Ельцин сам отправил в отставку. Побоялся, что это может произойти без него, а он, как всегда, сделал опережающий ход, но попал пальцем в небо, а сейчас хочет всё на Думу свалить.
Начинается дискуссия двух маленьких, пенсионного возраста, людей о большой политике. Пенсионеры – они всё знают: Где? Когда? И как? поступить. У них всегда есть, учитывая их жизненный опыт, ответы на все вопросы. Но почему-то молодые политики, заседающие в Совете Федерации, в Думе, в президентском окружении и в местах более низкого ранжира не хотят дойти до ближайшего гаража и выяснить их мнение, а начинают печь свои измышления, затягивая страну в разинутую пасть дракона.
- А я вот, по правде говоря, никого там не вижу из политиков, кто бы мог сейчас стать во главе правительства.
- Да у нас, Петрович, всегда думают, что заменимых нет, а как отдаст какой правитель концы, так на его место сразу несколько человек метят. И как сядет другой, смотришь, он ещё сильней начинает ворочать, нежели прежний. Да так получается, что все начинают стонать да охать.
- Это ты прав, - соглашается Петрович со своим собеседником. – Ворачить-то они ворочают, только нам от этого не легче. Но все-таки, по-твоему, кого ещё можно назвать на пост главы правительства? Яблочника Явлинского что ли?
- Нет, этот слаб. Он ещё раньше себя показал, что не способен руководить таким государством, когда предлагал перестроить экономику всего Союза за пятьсот дней. Не Программу, а афёру какую-то подсовывал. И многие поддержали его тогда. Как экономист он показал себя, что слаб, а политик он тем более никчемный. Его там держат лишь для разнообразия.
- А Жириновский тем более не подойдёт. Он и вашим и нашим. Баламут он, одним словом. Вот и получается, что кроме Черномырдина лучшего сейчас не найти.
- Ты, Петрович, что-то забываешь об оппозиции. Или её совсем сбрасываешь со счетов?
- Оппозиция, оппозиция, - вновь вынимая свою баночку с сигаретами, с каким-то раздражённым пренебрежением заговорил Петрович. – Это ты Зюганова, что ли имеешь в виду? Да, по правде говоря, я ни разу не слышал, чтоб он выступил с какой-нибудь программой. Да у него и программы-то никакой нет.
- Это ты, Петрович, зря говоришь. Как это у коммунистов программы нет? У них съезд был, на котором принимались и Устав и их Программа. А что нигде он не выступает с программой, так кто же ему сейчас даст с ней выступить?  А вот в их газетах и журнале «ИЗМ-ы» было всё напечатано. Это ты, видимо, сейчас не очень-то интересуешься. А ведь ты, кажется, активным коммунистом был?
- Почему был? – сразу встрепенувшись, расправил свои плечи Петрович. – У меня до сих пор партбилет лежит в коробочке, только что партвзносы не плачу, а партбилет у меня цел.
- А ты его обменял?
- А разве его надо обменивать?
Задав такой вопрос, он с напряжением ждёт ответа от собеседника, боясь каким-нибудь неосторожным словом не попасть впросак, помня то время, когда секретарь вновь созданной при домоуправлении парторганизации приглашал его восстановиться в партии и обменять партбилет. Но он, сославшись на недомогание, так и не принял приглашения от своего старого знакомого, с которым они когда-то занимались партийными делами при домоуправлении, и он был его заместителем. А ещё при домоуправлении в те времена он был председателем товарищеского суда. Но хозяин гаража проговорил с прежней интонацией в голосе:
- А как же, Петрович. Все, кто хотел, давно обменяли.
Петрович облегчённо вздохнул, почувствовав, что собеседнику, должно быть, неизвестно о том, что он знал об обмене партбилетов, но обменивать его не стал. Также выковырнул из мундштука остаток от первой половины сигареты, заправил в него вторую половину, стал активно её раскуривать.
- Нет, Зюганов не пройдёт, - уверенно заявил он после нескольких затяжек. – Да его вряд ли кто и назначать будет.
- А почему?
- Да, как почему? Это что ж получается? Опять надо ходить под чьим-то началом и выполнять всё, что скажут сверху?
 - А что ж здесь плохого, если в стране вновь настоящий хозяин будет, да поступать будут по справедливости, а не обдирать народ, как сегодня? Кучка воров создаст контору, дескать, несите граждане свои деньги, богатыми будите. Им ещё телевидение помогает, как это выгодно и удобно живописуют. Оберут, а затем раз и прикроют эту лавочку. Дескать, извините, граждане, с богатством ничего не получилось, а вот денежки ваши назад вернуть не можем. Всё! Тю-тю. Народ возмущается, требует наказать мошенников, а телевидение опять их защищает, потому что вместе обирали. Дескать, какие они мошенники, они лишь несчастные жертвы, а денежки, как вода, ушли в песок. Только после этого они депутатами становятся, да новые законы пишут, как лучше народ обирать.
Петрович глубоко задумывается. Ему не хочется соглашаться с собеседником. Он ищет свои аргументы,  которыми он мог бы сразить своего оппонента:
- По справедливости, говоришь? А ты считаешь, что раньше по справедливости поступали? Я вот про себя скажу. Всю жизнь, по правде сказать, старался жить по справедливости, но в конечном итоге понял, когда живёшь по справедливости, то получается себе хуже. Только больше себе врагов наживёшь, а они тебя при удобном случае, всегда достанут, и навредить тебе стараются. Никакого понятия не хотят знать о справедливости. Живи и оглядывайся, где тебя достать могут. Вот и та партия, которая была, вроде бы должна защищать эту справедливость, а на самом деле всё получалось наоборот. Сколько вот я, по правде говоря, попадал под такие ситуации. Вроде она должна встать на мою защиту, а глядь, повернёт, что тошно становится. И не знаешь куда деться. А ведь всю жизнь был партийным человеком, и держался в жизни партийной линии, и старался притворять её в жизнь. Это ведь жутко вспомнить, как мы жили.
Вот вернулся я домой, это было после окончания войны, в деревню свою, а там-то нищета одна. Правда у матери корова была, она её кормилицей называла, вот за счёт её-то она и выжила. А её так налогами обложили, что корову продать пришлось. Правда, меня тогда, как я пришёл, председателем сельского совета избрали. По правде говоря, какое там избрали. Зашёл в райком, а до этого я в своём селе избачём работал, на курсы посылали меня, партия тоже ставила, чтоб её линию в жизнь притворял. Ну вот, значит зашёл я в райком, мне и говорит Владимир Александрович, это секретарь райкома:
- Ты грамотный человек, мы тебя председателем сельского совета определим. А то у вас женщина слабовата, с работой не справляется, мужчина нужен.
Ну, формально провели выборы, я и стал председателем, а заодно и секретарём партичейки. А какая уж там партячейка, три человека нас было, я, директор школы да завуч этой школы. Вот и вся ячейка.
Ну, председательствую. Под моим началом село да три деревни. Налоги заставляют собирать. После войны, говорят, народное хозяйство восстанавливать надо. А что тогда в деревне можно было найти после войны? Одна разруха. Мой куст был самым отстающим в районе. Сижу как-то раз в сельском совете, мне из одной деревни звонит председатель колхоза:
- Николай Петрович, это что же за безобразие в деревне творится? У нас есть Советская власть или нет?
А я ему:
- Ты толком объясни, что у вас там случилось?
- Как что, разве не ты послал сюда людей? Ходят по дворам и последние вещи у людей отбирают. Говорят, недоимки платить надо.
Говорю ему:
- Я сейчас приеду, разберёмся, что к чему.
Приезжаю туда, а  у правления колхоза народу толпа. Кто кричит, кто плачет. На меня чуть не с кулаками. Я им говорю:
- Подождите, подождите, сейчас во всём разберёмся.
Захожу в правление, а там в углу свалено полно разного барахла: одеяла, одежда, обувь, сверху самовар с патефоном стоят и кроме председателя колхоза, трое незнакомых пьяных мужчин. Спрашиваю:
- Кто, такие?
А они мне:
- А ты, кто такой?
Отвечаю:
- Председатель сельского совета, Кустов Николай Петрович, а вы кто такие?
- А мы представители районного финансового отдела, и делаем за тебя твою работу, дорогой Кустов, собираем недоимки с населения.
Я на них:
- Кто вам дал право грабить народ и почему вы не зашли в сельский совет? И почему вы такую работу проводите в пьяном виде?
Требую:
- Сейчас же всё раздайте назад и не творите произвол.
Они на меня чуть не с кулаками:
- Тебя для чего сюда партия поставила? Чтоб ты её линию в жизнь проводил, чтобы народ вовремя налоги платил. Страна в разрухе, её восстанавливать надо, а ты злостных неплательщиков покрываешь?
А я на них:
- А этот народ, разве не страна? Если мы их оберем, разве от этого страна богаче будет? А что вы собираетесь с этим барахлом делать?
- Реализуем, - отвечают.
- Кому? Кто у вас это купит? – говорю, - сейчас же всё раздайте, а то позову народ и за вашу жизнь отвечать не буду.
- Ах, ты вон как разговариваешь! Сам не работаешь и нам мешаешь. И это есть Советская власть на селе? Ну что ж? Тогда в райкоме разговаривать будем.
- Ну что ж? – соглашаюсь, - вот в райкоме о ваших безобразиях и поговорим. А сейчас пригласите народ и пусть каждый своё заберёт.
Открыли двери и стали раздавать всё назад, а люди забирают своё да ещё благодарят:
- Спасибо, хоть Советская власть есть на селе.
Раздать-то раздали. Хорошо, что народ в драку не ввязался, а у меня всё равно на душе не спокойно. Жду последствий. Знаю, что так всё пройти не может. Председателя колхоза уговариваю, чтобы он, если его вызовут, говорить правду, как было, а он боится, как бы лишнее слово, какое не сказать. Чего доброго, засудят.
И, правда, через три дня звонок из райкома. Секретарша Владимира Александровича звонит: Приготовься докладывать на бюро райкома о сборе налогов по вашему кусту. Подготовил материал, сделал опись несостоятельных плательщиков с ходатайством об освобождении их от уплаты налогов, а душа всё равно болит. Те, что были-то, тоже коммунисты. Что они на меня там наговорят?
Стали слушать мой вопрос, и такое они на меня стали валить, даже и чего не было, на меня наговорили. А я сижу и думаю: «Нет, Кустова вы голыми руками не возьмёте. Не дамся я вам. Я буду говорить всё правду – матку. Владимир Александрович мне слово дал. Ну, я здесь и описал, в каком состоянии находятся наши сельские дворы, и как они с детских кроватей одеяла забирали, да как последние кирзовые сапоги с ног снимали. Владимир Александрович слушал, слушал и говорит:
- Ну, Кустов, хватит. Картина ясна, – и даёт поручение заврайфо вплотную заняться нашим кустом, чтобы несостоятельные недоимки по возможности списать, а тем молодчикам за произвол объявить выговор, чтобы не компрометировали Советскую власть, это значит меня, и учились работать с людьми.
- Вот видишь, Петрович, райком партии встал всё-таки на твою сторону.
- Знамо дело. Здесь, по правде сказать, по другому-то и нельзя было поступить. Но ведь это был Владимир Александрович. Очень душевный человек. Никогда ничего не делал с бухты-барахты. А ведь те-то, молодчики, были тоже партийными людьми. Их бы из партии гнать бы надо, а им только по выговору. А ты думаешь, они от выговора исправились что ль? Как бы не так. А вот дальше послушай, как со мной в райкоме обошлись.
Это было уже без Владимира Александровича. Его здесь как-то вскорости перевели в Чувашию, а у меня в селе вот что произошло. Правду сказать, эта история началась ещё при Владимире Александровиче, а закончилась уже после, когда он перевёлся в Чувашию.
А началось всё с того, что ко мне вечером на дом пришёл завуч, вроде как бы с жалобой, и в то же время, ему не хотелось, чтоб это была его жалоба на директора школы. Он такое порассказал про него, какие он безобразия творил в школе, что меня даже жуть взяла. Как же это так? Директор школы, воспитатель подрастающего поколения, да притом ещё коммунист, а сам с грязными руками. Я его и раньше пьяным замечал, с председателем колхоза они частенько водили компанию. Они и меня хотели к себе втянуть. Один раз пригласили выпить с ними, второй. А я молодой был, хоть был на фронте, но чтоб не компрометировать себя в глазах народа, компанию с ними вести отказался. Вот мне и рассказал завуч-то, что школе колхоз для учебных целей выделил два гектара земли, а фактически землю обработал и помог убрать урожай колхоз. Намолочено было по шестнадцать центнеров с гектара. Это тридцать два центнера. А директор по акту оприходовал два центнера и те списал на расходы, которые не производились. Затем заготовил дрова для отопления школы. А дрова-то были дубовые, хорошие. Какие там дрова – хороший строительный материал. Вот он половину-то и завёз себе домой и из них построил конюшню для скота, а в школе в ту зиму детишки в холодных классах занимались. Да ещё и председателя колхоза сбивал на неблаговидные поступки, так как в районе прокурором в то время был его двоюродный брат, он же был и членом бюро райкома. Вот он и настропалял председателя колхоза, мол, не бойся ничего, защита всегда будет на нашей стороне.
Я как узнал про такие безобразия, то такой ненавистью к нему проникся, даже словом описать не могу. Я и сейчас такой, вот не могу терпеть несправедливость, да всю жизнь был таким.
Стал мозговать, как же это к нему подступиться? Ведь нельзя же такому человеку вручать судьбы молодых людей, когда он старшеклассников под видом практики, привлекал к себе огород обрабатывать. Открыто-то завуч боится выступить, а мне говорит, ты председатель сельсовета и парторг, я тебе сигнал даю, но тайный, вот ты и думай, что можно предпринять. А если что такое, меня не вмешивай, а то прокурорская рука везде достать может. Наконец-то сошлись на том, что он напишет анонимку в райком, а её для проверки к нам направят. Тогда этому делу большое значение придавали. Вот здесь-то мы его и потрясти можем.
Так оно и вышло. Прислали эту жалобу ко мне. Мы, конечно, по правде говоря, создали комиссию по расследованию. В конечном итоге оно всё почти подтвердилось. Ну, его и освободили об директорства, а по партийной-то линии он получил только строгий выговор с занесением в учётную карточку. Всё-таки как никак, а двоюродный брат – прокурор, поработал там в этом деле хорошо. Владимир Александрович мне говорит, что достаточно и этого. И так человека наказали, освободили от работы, всю жизнь теперь помнить будет. А он и запомнил на всю жизнь, и на мне отыгрался. А как? Я тебе сейчас расскажу.
Он снова вынимает из кармана брюк баночку и начинает проделывать уже знакомую манипуляцию с сигаретой, бормоча себе под нос:
- Эх, партия, партия! Многим ты судьбы поломала.
Когда по настоящему была раскурена сигарета, и от волнения не стали так сильно трястись руки, вызванного воспоминаниями о прожитой жизни, Петрович снова приступил к продолжению рассказа:
- Я тебе уже сказал, что директора-то оставили в партии, а он на учёте стоял в нашей партийной организации. А здесь как раз подошли перевыборы председателей сельских советов. Владимир Александрович в то время в райкоме уже не работал, но всё равно меня стали рекомендовать на этот пост, но кандидатуру необходимо было обсудить в партийной ячейки, и чтоб от неё исходила инициатива выдвижения кандидата. И вот  что в конечном итоге получилось.
В то время в партичейки было уже пять коммунистов: новый директор школы, завуч, бывший директор школы, финагент и я. Мне б в ту пору, по правде говоря, нужно б было разъяснительную работу провести средь коммунистов, а я пронадеелся, что завуч будет за меня, финагент тоже против меня не попрёт, новый директор тоже мне казался вроде бы был более лоялен в мою сторону. Ну, думаю, один бывший директор угрозы мне не представляет, а на самом деле вышло наоборот. Он всех своим двоюродным братом припугнул, и как дело дошло до голосования, завуч-то с новым директором и бывший директор проголосовали против меня, а финагент воздержался. Выходит, я один сам за себя голосовал. Ставлю опять на голосование, результат тот же, а утвердили кандидатом на пост председателя сельского совета финагента.
Я в райком. Обрисовал им всю доподлинную картину, а они там руками разводят, мол, здесь ничего не поделаешь. Вот тебе и честность. Вот тебе и поддержал райком честного коммуниста. Если б был Владимир Александрович, он бы этого не допустил. Тот меня хорошо знал, и меня всегда поддерживал. А эти пошли наповоду у прокурора. Он же член райкома. Разве даст в обиду двоюродного брата. Вот так-то справедливость мне и вышла боком. И партия отвернулась от меня. А ты хочешь, чтоб партия Зюганова пришла к власти. А, по-моему, сейчас там, если Ельцина освободят, самая сильная фигура – это Лебедь. Тот, что скажет, обязательно своего добьётся. Вон в Чечне. Не побоялся, Грачёва сразу предателем назвал, и мир там восстановил.
- Какой он там мир восстановил, Петрович? Такой там мир был, и Ельцину не надо было затевать там бойню, а до этого не надо было превращать её в извечный вулкан для России.
- Ну, шут с ней, с политикой-то. По правде говоря, всё равно мы повлиять на неё не сможем. Только вот душу себе потравим, а всё равно по ихнему будет. Я ведь к тебе по делу шёл, а вот, ей и богу, забыл, что хотел. Да, печень болеть стала. Она, по правде говоря, и раньше-то у меня всегда не в порядке была.
- Надо в санаторий ехать, подлечить немного.
- Какой санаторий? Где сейчас денег-то на дорогу возьмёшь?
- А вот раньше-то, небось, каждый год ездил?
- Ездил, часто ездил, – подтверждает Петрович. – И в Ессентуках был, и в Трускавец ездил. Только толк-то, какой от этого был. Ты думаешь там нас по настоящему лечили? Приедешь, к врачу зайдёшь, он припишет там разные процедуры и ходишь. И ни кто тебя не спрашивает, хорошо ли тебе, аль плохо. Десять дней пройдёт – опять к врачу идёшь. Спросит:
- Жалоб нет?
- Нет.
- Ну, иди.
А потом назад домой ехать надо. Не леченье, а мученье одно. А вот в Трускавец-то ездил, меня там чуть до смерти не напугали. Врач-то тамошний наговорил мне, что у меня чуть ли не цирроз печени. Приехал оттуда, расстроился. Рассказываю Нюре. Она начала меня таскать по знакомым врачам. Те, славу богу, ничего такого не нашли. Стал диету соблюдать, и вот уже несколько лет после этого живу, а то ложись в гроб живым и всё. Беда одна была.
Да, вспомнил, вот за чем я к тебе шёл. Ты как-то говорил, что у тебя дача километров тридцать отсюда и как раз в ту сторону, где я председателем сельского совета работал. И Нюра у меня с тех краёв. Правда, родни-то большой у нас там не осталось, но у Нюры были две тётки. Одна-то умерла, а другая-то, вроде, живая. Но я разговор веду не о ней, а вот  которая умерла-то, у неё сын пчёлами занимается. У него, мне думается, можно настоящий, натуральный мёд приобрести. Можно и здесь купить, но на базаре с ним можно подлететь. А я это прекрасно понимаю. Последнее-то время я работал старшим техником-лесоводом. Жил на кордоне и немного тоже пчёлами баловался, выставлял бывало пеньков десяток другой. Так что он, мёд-то, вроде и цвет, и запах одинаковый, а пользительность разная может быть. Другой вон, что сахар, что мёд, только запах различный. А мне нужно, чтоб был пользительный, печень подлечить
- А ты думаешь, там тебе настоящий мёд продадут?
- Могут и там подделать. Правда, я ещё не знаю, есть ли он у него. Но Ильин день прошёл. Должен, что-нибудь заготовить. Вот, если возьмёшь меня, мы съездим, поговорю с ним. Если суррогат, не должен обмануть, скажет. Только б не бестолку съездить. А ты знаешь настоящий мед, какую силу имеет? Им можно все болезни лечить, только умеючи надо. А медовуху тебе приходилось пить?
- Нет, - говорит хозяин гаража.
- Жаль. Чудная это вещь и пользительная. Весь организм очищает. А водку с мёдом не разу не приходилось пить?
- Не приходилось, Петрович. Когда был молодой, она и без мёда проскальзывала, а сейчас и с мёдом не полезет. Организм уже не принимает, видимо для меня отмеренная доза вся иссохла.
- А мне приходилось. Да не водку, а спирт неразведённый, а по правде говоря, не неразведённый спирт, а спирт, разведённый мёдом. Да в такую я с ним в историю влип, что до сих пор всё помню, как наяву. А дело это опять с тем селом связано, где я председателем сельского совета работал.
Я когда председателем-то не прошёл, сначала обидно было, особенно на райком, почему он меня не смог защитить, а потом думаю: «А чего я больно расстраиваюсь?» Здесь-то с Нюрой мы уже поженились, и она меня успокаивает:
- Хомут с шеи снял. Поспокойней работу где-нибудь найдёшь, а то с одними налогами разные обиды у сельчан возникают. Поменьше на тебя обижаться будут. А тут меня райком на курсы послал, да после в районе работу в райзо дали, земельный отдел так назывался. Работал-то в земельном отделе, а всё равно райком в покое не оставлял, так как меня считали активным коммунистом.
А как тут активным не будешь? Попробуй-ка порученное что-нибудь не исполнить. Загреметь можно было в одночасье. Знали, что я за правду всегда постою, ну вот и посылали по колхозам уполномоченным. Где-то там с поставками зерна колхоз не справляется, аль закупки какие-то не выполняются. Ну, вот раз вызывает в райком первый секретарь и говорит:
- Ты вот что, Кустов, поезжай-ка к себе на родину. Там председатель заболел, его в больницу положили, а колхоз «Красные всходы» с поставкой зерна заваливает. Третий день туда звоним, а ответ один: председатель колхоза в поле. Требуем, чтоб он позвонил, а он молчит почему-то, хитрит чего-то. Возьми лошадь в райкомовской конюшне и там, на месте разберись, что к чему. К вечеру жду твоих сообщений.
Ну, колхоз «Красные всходы» мне знакомый. Когда я там председательствовал в сельском совете, мы с председателем колхоза Яков Михалычем были в дружбе. Он, как и я, тоже за правду всегда стоял. Где? Что? Сразу порядок наводил. Пошёл я значит на райкомовскую конюшню, взял лошадь свою любимую Касатку, на которой я всегда ездил, если куда уполномочивали, и покатил туда.
Это от райцентра километров тридцать с гаком было, ну а не Касатке я докатил туда ещё до обеда. Захожу в правление колхоза, там одни женщины. Спрашиваю:
- Где Яков Михайлович?
Одна, которая постарше-то, отвечает:
- В поле, – а сама уткнулась в бумагу и посмеивается.
Я её спрашиваю:
- А чего смеёшься-то?
- Да вон Зинка про мужа рассказала, как он у неё вчера в курятнике ночевал. Вот мы с ней и смеёмся
Ну, в курятнике, так в курятнике. Мне, какое дело до Зинкиного мужа.
- А вы его видели?
Она отвечает:
- Утром в курятнике нашли.
- Кого?
- Как кого? Зинкиного мужа.
- Да я вас не о муже спрашиваю, а о Якове Михайловиче.
- А, - говорит, - Якова Михайловича мы третий день не видим, он в поле пропадает.
А сама опять смеётся.
- А когда он здесь будет?
- А мы почём знаем, - отвечает.
Подумал, подумал и решил ехать в поле, его искать, но тут оправиться по лёгкому потянуло. Ну, знамо дело, пошёл до туалета. А туалет-то стоял позади колхозного правления, эдак, метров двадцать от него. К нему протоптана тропинка, а вокруг бурьян порос в человеческий рост. Оправился я значит, выхожу из туалета и вижу, посреди бурьяна небольшая полянка вытоптана, а там вроде бы человек лежит и не шелохнется. Стою гляжу, а он не шевелится. «Что-то недоброе, - думаю, - может кликнуть кого-нибудь надо?» Поглядел вокруг, рядом никого нет. Дай, думаю, подойду. Стал подходить, гляжу, галифе знакомое. В лицо-то поглядел, а там оказывается Яков Михайлович. Понял я, почему женщины в правлении смеялись. Я к нему. Стал его теребить. Он открыл глаза, а они у него мутные такие. Спрашиваю его:
- Это что с тобой, Яков Михайлович, не заболел ли?
А он трясёт головой и слова вымолвить не может. Потом рот открыл и говорит:
- Петрович, садись со мной рядом.
Я ему:
- Михалыч, тебя райком разыскивает, вставай, пойдём.
- Хрен с ним, с райкомом. Надоел он мне.
- Не дури, - говорю, - вставай!
Начал он вставать, а ничего не получается. Думаю: «Вот так поле!» Спрашиваю его:
- Что мне в райком передать?
А он говорит:
- Ничего не надо. Сам всё скажу. Сейчас встану и всё скажу.
А сам встать никак не может. Мне жаль его, подводить не хочется, говорю ему:
- Постой, сейчас Касатку сюда подгоню.
Подогнал я лошадь, никак в бричку его не посажу, а женщины из правления тайком подсматривают и смеются. Маялся, маялся я с ним. Он тяжёлым был. Пришлось женщин на помощь звать, еле усадили. Повёз его до дома. Довёз его, он по пути оклемался немного и спрашивает меня:
- А ты, Петрович, как здесь очутился? Что, снова к нам работать приехал?
Рассказал ему всё толком. Он постоял немного, подумал и говорит:
- Ну, хрен с ней, раз приехал, заходи ко мне в гости. Давно мы с тобой не беседовали.
Заходить к нему страсть как не хотелось, а не зайдёшь – обидится. Подумает, в район выдвинулся, зазнаваться стал.
- Вот как бы ты на моём месте поступил? – спрашивает Петрович хозяина гаража, и сам же даёт оправдательные слова своему поступку. – Это самое наихудшее, нанести своему бывшему другу и товарищу обиду. Я бы потом, если б не зашёл к нему, несколько месяцев маялся и корил себя за неуважение к товарищу, ну, и по правде говоря, я не мог отказаться от приглашения и не зайти к нему.
Как зашёл я к нему, он меня сразу за стол усадил. Дома нет никого, мы одни. Стал искать чего-то. Искал, искал, никак не найдёт, ругаться стал:
- Чёрт знает, что такое? Все стаканы пропали из дома. Поготь, я сейчас другую посудину найду.
Вынимает откуда-то медную литровую кружку, которой раньше в сельской лавке керосин отмеряли. Раньше я у него такой не видел. Чистая, ещё не пользованная.
- На, держи, - подаёт он мне её.
- Да ты что, Михалыч? – стал я возражать.
А он мне:
- Повторять потом лучше не будем. Махнёшь враз.
- Нет уж, - говорю ему. – Для уважения я немного приложусь, только ради тебя.
- Ну, как хочешь.
Вынимает он бутыль на десять литров, а в ней чуть меньше половины чистой, прозрачной жидкости.
Я у него интересуюсь:
- Это когда такую чистою научились гнать?
- А у нас теперь всегда такая чистая, получается, - отвечает он, и полкружки махнул мне из неё, а затем говорит:
- Погодь, я сейчас тебе весь запах отобью.
Достаёт трёхлитровую бутыль с мёдом, и его добавил в кружку до краёв, размешал и говорит:
- Вот сейчас в самый раз, пей!
Стал пробовать. В горле дерёт, а на вкус приятная. Я с дороги-то чуть не половину махнул. Он сам тоже приложился, а затем повторили. Сижу и не пойму, что со мной творится. Чувствую, потолок под ноги спускается, а пол наверх лезет. Спрашиваю его:
- Это чем же таким ты меня угостил?
А он отвечает:
- Ну, что? Гожа, ядрена корень?
- Гожа-то, гожа, но всё-таки скажи, что же это у тебя такое?
- Ладно, говорит, - тебе, как другу, признаюсь. Только там, в районе не выдавай меня. Пшеницу на спирт выменял, да вот мне ещё медку трёхлитровую банку в придачу дали. Ядрён с медком-то получается. Как хряпну стаканчик, долго оно во мне держится.
Думаю, что мне пора от него как-то отрываться. Хочу подняться, никак не встану. Еле встал, а он меня не пускает. Еле от него отговорился, а пол-то у меня под ногами плывёт. Еле с крыльца сполз, никак в бричку не залезу. Кое-как подловчился, влез в бричку. Ну, думаю, здесь-то меня Касатка обязательно до дома докатит. Она к этому привычная была. Кто бы и какой с нею ни сел, только скажи; «Касатка, а ну, пошла домой!» Тут уж она обязательно до своей конюшни дойдёт, куда бы не уехал на ней, а там уж конюх знает, кого, куда нужно доставить. Ну, я ей и сказал, эти слова-то. Выкатила она на дорогу и посередь села трусцой катит, а на выезде из села овраг был, где в болоте всегда утки и гуси плавали. Через него мост из брёвен накатан. Гляжу вперёд и вижу – через овраг-то два моста. Никак не соображу, по какому надо ехать-то. Вожжи-то ухватил и Касатку посредь мостов и направил, а ей что-то не понравилось, как взбрыкнётся! И кибитка на бок, а я под овраг скатился. Вылезаю оттуда, никак не вылезу. Раз пять эдак пытался, а всё никак не получается. А тут ещё помочиться захотелось. Ищу гульфик, а руки не слушаются, никак пуговицы не найду. Пока искал пуговицы, чувствую, что-то по ногам тёплое полилось и слышу знакомый голос:
- Да это никак Кустов Николай Петрович?
Узнаю голос тётки Марфы. Жили там одни старики, тётка Марфа с Кузьмичом, старые уже. Я последнее время всё у них на постой определялся, когда туда приезжал. Вот они-то меня и увидели, как я в овраге барахтаюсь. Подхватили под руки, да чтоб меня никто пьяным не видел, к себе домой завели. Смотрят, я мокрый, а у них печь натоплена была, хлеб в тот день пекли. Они взяли меня и на печь затащили. Это чтоб я быстрей пообсох, и занавеской занавесили.
Я как оказался на печи, так сразу и отрубился от всего. Очнулся, темень кромешная. Рукой шевельнул, а надо мной доски. У меня волос дыбом, а в голове-то такая мысль: «Это когда же меня в гроб забили. Как же из него выбираться буду?» Ткнулся опять вверх рукой, снова доски и заорал. Тут послышался голос тётки Марфы:
- Кузьмич, глянь-ка, никак Николай Петрович очнулся.
Тут зановесочка-то заколыхалась, и я свет увидел. Еле в себя пришёл, а Кузьмич спрашивает:
- Николай, ты жив, что ли?
- Жив. Только зачем я у вас на печке?
А он отвечает:
- Это мы тебя туда положили, чтоб ты обсох.
- А давно я здесь?
- Вторые сутки. Подойдём, посмотрим, дышишь. Ну, лежи, думаем, коль дышишь, значит живой.
Вот так я, только через трое суток в район домой попал. Вышел на работу и первым делом в райкомовскую конюшню позвонил, узнать, дома ли Касатка. Конюх отвечает:
- Касатка дома, одна пришла, а вот тебя ищут, нигде сыскать не могут.
- Да у тётки Марфы я был. Заболел, животом схватило.
- Это бывает, - говорит он. – На моей памяти с троими такое было. Одного судили и до сих пор не знают, где он. Второго из партии исключили, а третий строгим выговором отделался, а ты возможно, под амнистию попадёшь. Всякое ведь бывает.
Трясусь, сам никуда не иду. Жду своей участи. Сутки проходят, вторые, третьи. Страх стал притупляться, и мысль уж такая была: «Ни хрена они мне не сделают». Да, нет! Здесь уж прокурор, это двоюродный брат бывшего директора школы поработал. Вот ещё как откликнулась моя справедливость-то. Всё моё дело перетряс и поставил в райкоме вопрос о моём исключении из партии. Правда, здесь уж мой начальник Райзо за меня застоял. Как рассказал всё правду обо мне и о моей работе, так здесь многие члены бюро заколебались, стоит ли меня исключать? Но выговор всё-таки получил. А за что? Сами что ли тогда не пили? Да я сам видел, как этого самого прокурора из ресторана под руки выводили, а на меня такое дело состряпал, будто бы я чуть ли Касатку не сгубил. А знамо дело из чего? Потому что я его двоюродного брата к порядку хотел приучить, чтоб честно работал. А ведь был блюститель закона, член бюро райкома. Вот, они какие партийцы-то были.
- Не пойму я тебя, Петрович, вроде ты всю жизнь в партии состоял, отстаивал её линию, а в то же время на неё обида какая-то таится. Вот ведь тогда тебя из партии не исключили.
- Да здесь тебе как сказать? Обиды на неё я не держу, но хорошего от неё я не видел. Но, по правде говоря, вот когда у власти Сталин-то был, тогда порядку-то в стране больше было, а вот этого лысого терпеть не могу.
- Это Горбачёва что ль?
-Какого Горбачёва? Этот был, тоже не пришей – пристябай, но до него ещё хлеще был. Кукурузник несчастный. Хвалят ещё его, вроде демократические преобразования при нём начались, а я вот его терпеть не могу. И это из его политики в отношении к труженикам села. Ну, зачем он с этой кукурузой везде лез и везде её пихал? А ещё хуже, всю скотину у крестьян порушил. Как сейчас помню, я тогда уже старшим техником – лесоводом работал, а у меня супоросная свинья была. Пришли ко мне на кордон из сельского Совета и говорят:
- Твоей свинье уже больше шести месяцев, давай её куда-нибудь девай.
А я их спрашиваю:
- А это как вы определили, что ей больше месяца. Ей пяти ещё нет.
Столько-то я ей дал потому, что через пятнадцать дней должен быть у неё опорос. За этот бы месяц она бы опоросилась и немного бы подкормила маленьких поросят, и я бы их продал. А они говорят:
- Раз супоросная, значит ей больше шести месяцев.
А я им отвечаю, что она раньше времени забеременела, потому что, я её содержал совместно с хряком, так как были маленькими, и они познали друг друга раньше определённого вами времени.
А они мне:
- Ты, Кустов, не хитри. Даём срок – пять дней. Снова проверим. Если оставишь, штраф наложим. Ты работаешь, и мы работать хотим.
Сказали так и ушли. Думал, забудут. Нет. Через пять дней снова пришли. Они идут, а я лошадь запрягаю, и её в телегу, говорю, что, мол, вот всё некогда было. Сейчас везу прямо на мясокомбинат.
 Стояли, ждали, когда я её повезу.
Я поехал, а они за мной идут, чтоб убедиться, что я действительно её на мясокомбинат повезу.
Привёз я её туда, а там её прямо при мне закололи. А когда брюхо разрезали, а оттуда семь поросят прямо живых вынули. Их вынимают, а они шевелятся. У меня ашен-то сердце остановилось, когда их вынимали. Думаю: «Сколько же добра сгубили?»
А после этого, какая же у меня к нему должна быть любовь? Вот за что я его  ненавижу. И свиноматку у меня сгубил, да ещё ненародившихся поросят.  Прямо живых загубил. Душегуб он. Другого имени у меня нет для него.
- Ты, Петрович, о поросятах сожалеешь, а сейчас людей губят, и все молчат.
- Это тоже хорошего мало, - вновь закуривая, соглашается Петрович. – Но сейчас, по правде говоря, всё-таки свободы больше и говорить можно всё, о чём думаешь, и делай, что пожелаешь. Да! – вдруг снова вспомнил Петрович о цели своего визита в гараж. – Ну, как мы, договоримся на счёт поездки-то за мёдом? За бензин заплачу.
- А спирт отсюда будем брать, или там найдём? – пряча улыбку, как бы на полном серьёзе, спрашивает хозяин гаража.
- А, ты вон о чём, – догадавшись, на что намекает собеседник, засмеялся Петрович. – Нет, лучше и с собой не будем брать, и там искать не будем. А то по пути здесь мостов и оврагов предостаточно. А вот приедем оттуда, у меня Нюра для лечения поллитровку чистого, медицинского спирта держит. Уговорю её, она нам отдаст. Вот тогда здесь, в гараже и испытаем их действие.
- Ну, что ж? – соглашается хозяин гаража. – Тогда приходи завтра с утра, к половине девятого.


___________________________________________

Фото - Сергей Миронов
http://napodiume.ru/photos/slideshow/13027/593103

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Котов
« Ответ #2 : 15/07/12 , 14:40:44 »
Уважаемый админ и модераторы!
      Благодарю Вас за возможность представить на сайте не только произведения поэтического жанра, но и прозы. Я с великим удовольствием помещаю свои рассказы и жду по ним мнение пользователей интернета. По моему мнению, в этом отношении я подтверждаю желание Владимира Ворсобина, о разделении рубрики  "Поэзия" на: поэзия протестного характера, поэзия детской литературы, поэзия лирического содержания и басни.
                                            С уважением Борис  К О Т О В

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #3 : 16/07/12 , 13:04:48 »


Н И  Т О,  Н И  С Ё

I

Пантелей Иванович в городе оказался не случайно. Приехал он сюда продать мясо забитый им свиньи. Вчера вечером к нему зашёл колхозный шофёр Колька Королёв и предупредил:
- Забивай, дядя Пантелей, свою свинью, завтра в город еду.
- Где ж я её там сдам? Сначала надо договориться.
Колька парень здоровый, подмигнул левым глазом, сделал знак правой рукой, мезенец вниз, а большой поставил торчком, остальные сжал в кулак, и уверенно заявил:
- Будет? Всё сделаем чин по чину. Там у меня в продмаге Зинка работает. Она не только свинью умеет сплавить, нас обоих упечь сможет.
Как Колька сказал, так и сделали. Свинью сплавили зараз. А вот на областную выставку изобразительного искусства Пантелей Иванович попал совершенно случайно. Как только деньги за сданную свинью оказались в руках, он зараз рассчитался с Колькой, который остался у Зинки, помогавшей сплавлять свинью, а сам двинул в центр наказы своей жены Варьки исполнять, чтобы купить вещи для нужд своего хозяйства, в которых необходимость возникла с предыдущей сдачи прошлогодней свиньи, да ещё отыскать аптеку, чтобы купить там для  соседки Катерины фталазол, которая страдала расстройством кишечника. И тут он увидел на одном из представительных зданий рядом с парадным входом красноречивое объявление. На нём была нарисована палитра красок с двумя пересекающимися кистями для художников, что говорило  об открывшей здесь художественной выставки.
По своей натуре он тяготел к искусству и любил всё изящное и красивое. Дом, в котором он жил, мастерил своими руками и разукрасил его по карнизу и по наличникам такой резной мозаикой, что каждый проходящий мимо невольно останавливался и засматривался на затейливые узоры. Огородил его плетнём из ивовых прутьев со своеобразным, свойственных только его таланту, переплетением, положив у входа калитки огромный отполированный валун, который отыскал в овраге у ручья. Рядом с ним разложил другие камни, собранные там же, но меньшей формы. А ещё он выписывал журнал «Огонёк» ради репродукций, которые вкладывались в середину журнала, и которые он коллекционировал, создав для себя своеобразную картинную галерею. Полюбившиеся репродукции наклеивал на выструганных рубанком стенах. И так как он считал себя поклонникам изобразительного искусства, то никак не мог пройти мимо выставки и вошёл внутрь здания. Перед ним открылся уютный зал с рассеивающим светом, на стенах которого были развешаны картины. Он, окинув их взглядом, но не ощутил того трепета, с которым рассматривал репродукции картин из журнала «Огонёк», И.Н. Крамского, И.Е. Репина, И.И. Шишкина, В. Поленова, А. Пластова, А.И. Лактионова и других, полюбившихся ему художников. Что-то заскребло на душе у Пантелея Ивановича. Он остановился у одной из картин, которая висела посреди других, выделяясь большей размерностью, стал её рассматривать повнимательней. Посреди полотна огромное бурое пятно, с выступающими рыжими оттенками, откуда на него был устремлён печальный взгляд лилового глаза, а с боку перехлестувхиеся буквой «Х» две линии, из верхнего угла которых на него глядел тоже глаз, но более зоркий и внимательный. Полотно издавало голубой и зелёный фон. Внизу подпись: А. Пончиков «Сельский пейзаж».
Не заметил Пантелей Иванович как к нему подошёл молодой, но не пышущий здоровьем, с бородкой из нескольких, как пух, волосинок, сам автор картины А. Пончиков.
- Ну, как, браток? Здорово ведь?! Понравилось?
На что Пантелей Иванович, не смущаясь, ответил:
- Какой же ты мне браток, если у нас матеря разные? А на счёт понравилось, что-то не понятно. Это почему же глаза без живых существ оказались? Или их повыбивал кто?
- Непонятливый вы посетитель, - стал вразумлять его Пончиков. – На картины сейчас смотреть надо шире и абстрактней и ощущать её больше своим воображением, нежели доверять зрению. На картине вы видите глаза, а это душа живой натуры и надо представить их себе и через них внутренне ощутить видимый ими окружающий мир.
- А всё-таки, что же здесь изображено? – стал допытываться у Пончикова Пантелей Иванович.
- Мальчик, пасущий корову. Сельский пейзаж. Надо больше напрягать своё воображение. Суметь абстрактное перевоплощать в действительное и наоборот, и тогда вы постигните смысл совремённого искусства. Надо дальше отходить от действительности, постигая духовное, заполняя её свою душу. Вы вглядитесь в глаз пастушонка, как он зорко глядит за коровой, и одновременно поглощая окружающую его природу, а это незаметное пятно, его котомка, в которой он хранит свой хлеб насущный. Его ему положила мать на обед. Пусть в вас больше работает воображение, и тогда вы постигните смысл картины.
- В детстве я тоже пас коров, но что-то моё воображение плохо срабатывает. Мудрёно тут у вас всё, - покидая выставку, заметил Пантелей Иванович, после чего расхотелось ему выполнять наказы своей жены и соседки Катерины.

II

Автор картины  «Сельский пейзаж» А. Пончиков настоял на том, чтоб Пантелей Иванович, как представитель села, поделился своим мнением о его искусстве в книге отзывов о творчестве молодых художников модернизского направления. Пантелей Иванович, не задумываясь, оставил в ней историческую запись, которая сыграла решающую роль для компетентного жюри, состоящего из маститых художников областного масштаба и представителей общественности, при подведении итогов по окончании выставки. Он там записал: «Ни то, ни сё», и, как попросил автор картины, подписался: «Коренной житель деревни Пантелей Иванович»
В книге отзывов больше всех записей было об этой картине, так как Пончиков все дни работы выставки находился в зале её проведения и объяснял посетителям, особенно представителям деревни, суть картины. Некоторые, как и Пантелей Иванович, не устояв перед настойчивостью автора, оставляли в книге отзывов свои записи. Их было целых девять штук. Но на решение жюри воздействие оказало именно запись Пантелея Ивановича: «Ни то, ни сё», которое решило, что А. Пончиков перспективный, работает в современном стиле, его талант гармоничен с искусством запада и отражает лучшие его стороны. Оно выдало ему первую премию, а союз художников выдал ему творческую командировку в сельскую местность, чтобы он поимел непосредственный контакт с тружениками села, а картины его должны отражать «и то, и сё», и заодно мог поправить своё здоровье, ибо за дни проведения выставки он поистратился физически и имел бледный вид.
А. Пончиков не решился в творческую командировку ехать один, и пригласил с собой свою давнюю подругу Зинку, которая работала хоть и по торговой части, но о жизненных ситуациях рассуждала, как и он, более абстрактно, нежели приземлено, ибо с приземлёнными понятиями из кило, ни за что не могло получиться полтора килограмма мяса. А коль в сельской местности не было для проживания городских гостиниц, то А. Пончиков решил попроситься на постой в понравившейся ему дом. Дом тот стоял чуть-чуть на возвышенности, огороженный причудливым плетнём, где  на кольях по углам белели черепа коровы и лошади, у калитки лежал огромный валун, а вырезанная мозаика оконных наличников сама говорила: «Подойди к колодцу и попей водицы». По плетню на кольях, для просушки на солнце, красовались глиняные горшки, применяемые для хранения молока. Обрадовался А. Пончиков, когда в хозяине дома он признал Пантелея Ивановича, да и Зинке он показался знакомым человеком. Пантелей Иванович с охотой принял их в свой дом и выделил место для постоя.
Определившись с постоем, А. Пончиков и Зинка отправились сначала на речку, а затем в лес, оправдывать творческую командировку, и к вечеру, уставшие и голодные, возвратились к Пантелей Ивановичу, который прямо во дворе, на свежем воздухе, в отведённом для летнего времени месте, готовил ужин, откуда источались ароматические запахи, заставляя даже сытого глотать слюни.
- Пожрать бы чего-нибудь, - поделился А. Пончиков своим желанием с Пантелей Ивановичем. – А то кишка кишке кукиш кажет.
- Неужто проголодался? – поинтересовался Пантелей Иванович.
- Страх как, Пантелей Иванович, - удовлетворяя любопытство, подтвердил своё желание чем-нибудь утолить голод А. Пончиков.
- Что ж тебе сказать на это, дорогой мой Пончиков? Вот в сфере искусства вы почти достигли верха совершенства и научились смотреть шире и абстрактней, ощущать явления внутренне. Ну, а сейчас начинайте совершенствоваться в житейской повседневности и, напрягая своё воображение, действительное перевоплощайте в абстрактное, и постарайтесь свою потребность в еде удовлетворять абстрактным способом.
И начал поучать А. Пончикова, как это делать в реалии:
- Вот лежит перед тобой и видится тебе валун. Напряги своё воображение, и окажется тебе это уже не валун, а мамонт, загнанный тобою в яму, а затем зажаренный на огромном костре, и от него идёт аппетитный аромат жареного мяса. А вот на кольях висят крынки. Но это не крынки, а жареные рябчики и, протянув руки, их можно рвать на куски и утолять свой голод. А там ты думаешь, что череп лошади? Вы ошиблись. Это конская колбаса хрущёвских времён, но после рябчиков её уже не хочется есть. Следом уже не череп коровы, а вёдра топлёного молока и куски сливочного масла. А это не камни-голыши, а хлебные караваи, на которые ты намазываешь сливочное коровье масло, делая вкуснейшие бутерброды, которые сами просятся в рот. Ну, не глотайте же слюнки, а старайся абстрактно утолять свой голод. Кушай на здоровье!
Пончиков стоял, стараясь уразуметь, о чём ему толкует Пантелей Иванович, но не мог никак вообразить, как же всё, что предлагает он ему, можно жевать и глотать. А вкусный запах от Пантелеевской летней кухни щекотал его ноздри и не давал покоя желудку. Наконец-то до него дошло, что он, как можно, должен воспротивиться тому, что предлагает Пантелей Иванович, а чтоб быть сегодня сытым, убедить накормить их с Зинкой не абстрактной, а обыкновенной пищей. Заикаясь, он робко стал возражать тому, что предлагал Пантелей Иванович.
- Пантелей Иванович, вы, наверное, что-нибудь не поняли. Я ведь в натуре хочу, есть, и есть настоящую пищу. Не могу же я горшки с камнями глотать и обгладывать многолетние черепа, меня с них рвать будет.
Постоял молча Пантелей Иванович, оглядывая жалкий вид А. Пончикова, и вроде бы пошёл с ним на компромисс:
- Что верно, то верно, камни и черепа прошлогодние глотать нельзя, но и я себя тоже хочу видеть таким, каким я есть, и корова моя должна быть коровой, а не бурым пятном.
- Пантелей Иванович, - вступила в разговор Зинка, - я вам за свинину платила не абстрактными деньгами, а настоящими.
За это тебе благодарность и низкий поклон. Где бы я так быстро продал свинину. Ладно, уж. Садитесь к столу, я вас настоящим борщом накормлю, и сметаны на стол поставлю, только учти, Пончиков, в следующий раз пригласишь меня на свою выставку, и чтоб я там был на человека похож.
Досыта наелся А. Пончиков, после сытного ужина вышли с Зинкой на проулок полюбоваться сельским пейзажем, живот свой поглаживает, и стал делиться впечатлениями от первого дня своей командировки:
- Нет уж, как был мужик, так им он и останется. Нет у него никакого понимания об искусстве, и никогда его сознание не дойдёт до истинного восприятия духовности, воспроизводимого совремённым искусством. А, ведь, искусство любить надо!

                                                       ***

Художник картины: Лёвин Дмитрий Ильич.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #4 : 16/07/12 , 13:08:31 »


Д А Ч Н И К И

I

Несмотря на раннее утро, дачный автобус был набит под нижнюю ступеньку и ещё несколько человек, не сумевших втиснуться, в неспособный растягиваться, салон, остались на посадочной площадке в ожидании следующего рейса. Водитель автобуса, стараясь закрыть входные двери, сначала стал потихоньку нажимать на газ, плавно отпуская сцепление, но с минимальным газом автобус не желал трогаться с места. Затем водитель ещё глубже утопил педаль газа, автобус дёрнулся с места, дачники стали помогать закрыться дверям, и, наконец-то, все вздохнули с облегчением, когда автобус, от перегрузки не чувствуя рессор, закрыв двери, выкатился на положенный ему маршрут. Пассажиры, забыв посадочное волнение, радуясь тому, что они всё-таки сумели втиснуться на первый рейс, внимание своё сосредоточили на привычных делах.
Миловидная, средних лет женщина, отмахивая со лба выбившийся локон волос, сетовала на то, что на своём участке не может развести любимую для неё ягоду – викторию. Помочь ей в этом деле вызвался высокий, с чёрным чубом, мужчина:
- У меня этой виктории три сорта. Как отойдёт ягода, усы сразу поёдут. Приходи, любой сорт возьмёшь, а то и все три сорта накопаю. Даже сейчас усы начали отрастать.
- Вот кабель, - отозвалась на его предложение, но так, чтобы он не мог услышать, в другом углу автобуса, женщина постарше той, которая заговорила о виктории, - жена больная, с ним на дачу ездить не может, вот он и сманивает своей викторией других женщин.
- А вы отколь знаете, что у него жена больная? – заинтересовался стоящий рядом с ней мужчина.
- Как же мне не знать? – отозвалась она. – Сосед мой по лестничной площадки. Здоровый, как бугай. У него только женщины на уме, а о жене не подумает. Надо сказать, чтоб она не ходила к нему за усами, я ей лучше своих нарою.
- Коль сосед, значит, ревнуешь, - засмеялся молодой человек. – Видно, что усов он вам не предлагал.
- Ты о чём это, молодой человек? Нужен он мне со своими усами, - выдавая свою тайну, застрекотала соседка мужчины, предлагавшего рассаду для виктории. – Да я без него могу найти всё, что мне надо, да у меня у самой этих усов до чёртовой матери.
- А мне нароешь? – не отставал от неё молодой человек.
- И для тебя нарою, приходи. Жалко, что ль? Только того, смотри…
Вокруг все расхохотались
- Ты тоже без меня усами торгуешь? – шепотом спросила жена у Николая Ивановича. – А то больно часто стал там находиться один. Проводишь меня на рынок с сумками, а сам там до вечера торчишь.
– Ну, тебя, Тамар, зрятину какую-то говоришь, - отметая подозрения жены, невозмутимо произнёс Николай Иванович. – Это ж Алексей Иванович, у меня в бригаде работает. Он от этой соседки никак не отвяжется. Липнет к нему, а он чихал на неё, вот даже здесь достать его хочет, а он мужик умный и добрый.
- Все вы добрые, когда рядом лежите, - примирительно заговорила Тамара, прижимаясь к Николаю Ивановичу.
Автобус, сделав по пути несколько остановок, наконец-то прибыл на конечную. Двери открылись и все покинули автобус, а в его переднюю дверь вошли двое мужчин и женщина, у которых за плечами были набитые рюкзаки, а у женщины и одного мужчины, кроме того в руках были наполненные пластмассовые вёдра, повязанные поверх грязными тряпками.
- Вот смотри, - обращая внимание Николая Ивановича, заметила Тамара, - люди только на дачу приехали, а эти уже с сумками. И когда только успевают?
- А они, возможно. Здесь ночевали – Снова невозмутимо произнёс Николай Иванович. – Мы беспокойные, а эти стараются больше, чем мы.

II

Зря Николай Иванович упрекнул свою Тамару в том, что кто-то больше старается, чем они. Земельный участок, при их распределении, достался им один из самых неудобных, учитывая то, что по всей площади, выделенной под дачи, выходили грунтовые воды, и земля была поросшая мочажником и щавелём. Его участок при этом был обезображен глубокими колдобинами, а посреди, для каких-то целей, вырыта яма, наполненная грунтовой водой. Но Николай Иванович не отказался от участка, веря в то, что «старание и труд – всё перетрут». Они с женой до измождения старались привести этот участок в образцовый порядок. Ямина была завалена несколькими самосвалами земли, колдобины  выровнены своими руками, сам участок обнесён частоколом, чтоб меж жёрдочек не могла пролезть человеческая рука, внизу он был повязан обыкновенной проволокой, а сверху волнообразно вырисовывалась колючая проволока. На аккуратно подогнанной калитке были сделаны проушины,  и запиралась она от посторонних людей на висячий замок. При очередном акте вандализма со стороны непрошенных дачных гостей, Николай Иванович снова заделывал зияющие пробоины в своём бастионе, обвязывая их колючей проволокой, приговаривал:
- Всё равно я их одолею, когда-нибудь и им надоест всё это ломать.
Для посадки плодовых деревьев они вырыли прямоугольные ямы по периметру на метр с лишним, на дно которых заложили плоский шифер, чтоб корни деревьев не могли глубоко уходить в грунтовые воды, которые могли их загубить. Высаженный кустарник щедро обкладывали купленным у шоферов-колымщиков навозом, а весной и осенью готовили для них всевозможные подкормки, и тот, отзываясь на уход, пышно разросся по участку. Аккуратно разделанные грядки, также сдобренные щедро тем же навозом, красовались буйной зеленью. Высаженные цветы сами тянулись вверх, приглашая полюбоваться собой. Мимо проходящие дачники невольно останавливались у их участка и с завистью поглядывали на буйство зелени, иногда интересуясь у хозяев, что за сорт высажен на их участке, и могут ли хозяева поделиться с ними. Николай Иванович на это советовал:
- Работать надо, и всё будет расти.
Тамара Григорьевна, наоборот, отзывалась на просьбы и делилась семенами и луковицами цветов.
Николай Иванович шёл впереди Тамары Григорьевны. Так он делал всегда, чтобы первым убедиться в неправоте своего недоброго предчувствия, которое вселялось в него всегда, как только он ступал на землю из дачного автобуса. И это предчувствие, по мере приближения к своему участку, заставляло его ускорять свой и так быстрый шаг, в результате чего Тамара Григорьевна не выдерживала нарастающего темпа ходьбы и, запыхавшись, отставала от него. Покидало это предчувствие тогда, когда он, остановившись у калитки своего участка, быстро и внимательно оглядывал его весь периметр. Затем он оглядывал его ещё один раз, но более медленно, и убедившись, что первый осмотр его не обманул, он с остатком воздуха изгонял из себя это проклятое недоброе предчувствие. Облегчённо произносил, но так, чтоб его могла слышать и Тамара Григорьевна, тоже освобождаясь от такого же предчувствия:
- Сегодня, слава богу, всё в порядке!
Он с радостью достал из кармана дачного пиджака ключ от замка, висящего на калитке, открыл её и, обернувшись, улыбнулся жене, дескать, всё «о’кей», быстро проник в домик, гремя вёдрами, достал весь необходимый инструмент и, уже без лишних слов, у них закипела работа. Нужно было быстрее заготовить зелень, ранние огурцы, выращенные под плёнкой, и всё это с Тамарой Григорьевной переправить на базар, чтобы было можно возместить расходы по проезду, а также затраты на покупку навоза, удобрений и химикатов.
Они остановились около грядок с викторией. Широкие, трёхлопастные листья, рассыпавшись из пучка, напоминали раскосный русский сарафан, сшитый из зелёной парчи, из середины которого выбросились кисти с тяжёлыми ягодами, местами уже с красными боками. Тамара Григорьевна сорвала одну из них и, надкусив, закислилась. Ягода была чуть-чуть сладковата, но сильно кислила и отдавала травой.
- Можно и её попробовать набрать, ведь первая ягода, купят, есть можно, - предложила она Николаю Ивановичу.
- Рано ещё, - отверг её идею Николай Иванович, - ведь чуть-чуть покраснела, день – два можно подождать.
- Ну, жди, кто-нибудь соберёт – отозвалась на это Тамара Григорьевна, но настаивать на своём не стала, знала, что последнее слово всё равно будет за ним. Она отошла к грядке с луком и, прежде чем приступить к его прополке, решила его полить. Заметила что-то неладное и позвала Николая Ивановича:
- Смотри-ка, Коль, а его у нас уже проредили. Здесь вот, я хорошо помню, вчера не прореживала. Может, ты  вчера без меня кому нарывал?
- Чего ко мне пристаёшь? В автобусе на меня напраслину наговорила, сейчас кому-то я лук нарвал. Да никому я ничего не рвал.
- Да ты не сердись, а погляди. Да здесь его почти ополовинили, да как аккуратно, сразу-то и не заметишь.
Подошёл Николай Иванович и, убедившись, что лук действительно кем-то подёрган, он снова оглядел внимательно ограждение. Затем прошёлся по нему и, убедившись, что оно не повреждено, недоумённо выругался:
- Что они, бляди, на вертолёте сюда прилетали?  Не могли же они через  колючую проволоку перепрыгнуть.
- Возможно через калитку? Ключ подобрали? – высказала своё предположение Тамара Григорьевна.
- Через калитку, - передразнил её Николай Иванович, - я бы сразу заметил. Как оставил метку, так и пришёл, всё в порядке было. А ты – через калитку.
- Чего шумим, Николай Иванович? – облокатясь на изгородь, почувствовав что-то неладное, поинтересовался Виталий Кузьмич, сосед по дачи.
- Лук проредили, - неохотно отозвался Николай Иванович.
- У тебя проредили, а у меня полгрядки выдергали, зайди, посмотри. Варвары. Застану, ноги переломаю, - уже придумав средство избавления от варварства, поделился им  Виталий Кузьмич.
- Так они тебе их и подставили, - засомневалась в надёжности его средств борьбы против вандализма Тамара Григорьевна. - На-ка, Виталий, дёргай мои ноги. Скажешь то же.
- А чего их жалеть? – настаивал на своих средствах Виталий Кузьмич. – Они мой труд не жалеют, а их ноги жалеть, что ль буду. Вот увидишь, руки всем поотрубаю, - предложив уже другой вариант экзекуции, грозился он. – Как на Западе, раз воруют – руби руки.
Про Запад – это он где-то слышал, но сам в этот момент действительно был готов отрубить руку своему обидчику
Утреннее весёлое настроение, вселившиеся после того, как Николай Иванович  убедился в целостности дачного ограждения, вновь сменилось тревогой. Он ломал голову, каким способом вандалы могли посетить его дачный участок, оборвав лук и не забыв про огурцы, которые он так нежно пестовал, всю весну оберегая их от заморозков. И вот только что они набрали силу и начали плодоносить, как появился нежелательный потребитель, но действовал аккуратно, сохраняя плети. Значит, ещё желает наведываться, догадался он.
Эта мысль не покидала его и после того, как, собрав с Тамарой Григорьевной остатки того, что оставил им посетитель от их урожая. Тамару Григорьевну он с полуденным автобусом отправил в город. С думой о варварах работал он с удвоенной энергией и не заметил, как солнышко скатилось к закатному горизонту, а через забор снова потревожил его Виталий Кузьмич:
- Николай Иванович, время-то сколько? Наверное, пора ехать.
Николай Иванович взглянул на часы и недовольный, что его оторвали от дела, упрекнул соседа:
- Вечно ты торопишься. Половина четвёртого, успеем ещё, - и снова включился в работу.
Виталий Кузьмич, видя с каким старанием трудится Николай Иванович, решил перенять его темп, но не прошло и часа, как измотался в конец и снова потревожил его:
- Николай Иванович, какой же час?
Николай Иванович снова взглянул на часы и недовольно бросил:- Я ж тебе сказал половина четвёртого.
- Как половина четвёртого? – переспросил сосед. – Ты ж в тот раз говорил половина четвёртого.
- Да? – вдруг очнулся Николай Иванович, - постой, да они у меня, кажись, стоят.
Он взглянул на солнце, которое остановилось у самого горизонта, и взмолился:
- Господи, мы ж, наверное, на автобус опоздали.
Они с присущей им быстротой, когда опаздывали на автобус, убрали в потайные места весь дачный инструмент и уже через минуту поспешили на автобусную остановку. На полпути их догнал Алексей Иванович, тот, который сманивал усами виктории миловидную женщину на свой участок.
- Не опоздаем? - поинтересовался он.
- Возможно, - согласился с ним Виталий Кузьмич. – А ты чего запоздал?
- Гляжу, Николай Иванович работает, и я работаю. Из-за него и часы не ношу. Он лучше часов, коль он пошёл, значит и нам пора.
- А у него сегодня часы встали, - сообщил Виталий Кузьмич.
На автобусной остановке дачников уже не было. Часы сверить было уже не у кого и, постояв на остановке полчаса, поняли, что сегодня транспорт за ними уже не придёт.
- Ну что, мужики, давайте тогда сообразим, - предложил Алексей Иванович, - и заночуем на даче.
- Это можно, - согласился с ним Виталий Кузьмич. – Только вот у меня всего трояк, на проезд старуха авансировала. Добавляй, Николай Иванович.
- А на что завтра домой поедим? – поинтересовался Николай Иванович.
- Да, моя Нюрка завтра с первым автобусом прискачет, а возможно, как почувствует, что я здесь ночую, ночью пешком придёт, а деньги при ней всегда есть, - заявил Виталий Кузьмич.
- Тогда ладно, - вытряхивая содержимое своего кармана, согласился Николай Иванович.
Набрали на литр. Закуской обойтись решили дачной, что на грядках, и отправились на розыск спиртного до ближайшего села, расположенного в пяти километрах от дачных участков. Когда вернулись в дачный домик Николая Ивановича, стало уже смеркаться. За мирной беседой и стопкой спиртного засиделись до полуночи. Алексей Иванович заночевать решил с Николаем Ивановичем, а Виталий Кузьмич, так как домик его находился совсем рядом, пошёл ночевать к себе.

III

Владимир Петров имел два высших образования. Умственных способностей на учёбу хватало, но не было желания работать. Закончив исторический факультет, он сумел отбиться от распределения, не пожелав поехать в сельскую местность работать учителем. Уговорил родителей, чтобы продолжить его содержание, и поступил на юридический факультет. Закончив его, он несколько месяцев работал в юридическом бюро в одном из предприятий города, затем по собственному желанию под нажимом администрации из-за любви к Бахусу, вынужден был покинуть это место. Из-за мягкости своего характера, подавать в суд на администрацию не стал, имея юридическое образование, а устроился на другое предприятие в пожарную часть, без приёмных испытаний на статус пожарника, так как опыт, спать по двадцать четыре часа в сутки, он уже имел. Сутки отдежурил – трое дома. Это его устраивало, но навязанная стране горбачёвская перестройка лишила его и этой возможности жить на трудовые доходы. Предприятие, как не имеющее тенденцию выживать в рыночной стихии, было объявлено банкротом, а пождепо закрыто. В то уже время родители его оставили сиротой.
Но худа без добра не бывает. Перестройка – это не советское время, когда ущемлялись гражданские права свободолюбивого народа. Она открыла перспективу добывать средства для существования частным предпринимательством, открыть свой бизнес. Он тоже открыл свой бизнес. Правда, юридически незаконный, но оправданный временем, ибо в ином направлении он не видел в себе способностей. Золотым «Клондайком» стали для него дачные участки, а так как занимался этим «бизнесом» всерьёз, то считал себя дачником. Работая на дачах, по сравнению с другими субъектами, занимающими этим же бизнесом, он проявлял к своим клиентам лояльность, стараясь, чтобы они не очень-то роптали, а по возможности не замечали его ювелирной работы. Лучок он продёргивал аккуратно и старался его рвать там, где он делился на две, три доли, отдирая себе ту, что покрупнее. По огуречным грядкам ходил со всей осторожностью, не наступая на плети, ибо от таких последствий они могли усохнуть. Покрупнее собирал в сумку, помельче оставлял на вырост для хозяев или до следующего своего прихода, когда они примут товарный вид. И так он относился ко всем овощам, давая знать хозяевам, что он пока ещё не полный идиот. Особенно ему приглянулась дача, которая была аккуратно огорожена со всех сторон, на верху с колючей проволокой. Нравилась она ему пышностью грядок. Посещал он её не через калитку, на которой висел замок, а вход проделал через соседнюю дачу, где хозяин, для общения с соседом, протопал к его изгороди тропинку. В этом месте своим инструментом, который носил в кармане, он аккуратно снизу отделил от прожилины три штакетины, делая лаз, а после съёма урожая, их снова заделывал, не вызывая подозрения. На дачи он приезжал с ночёвкой в основном с последним рейсом и следил за своими участками, чтобы быть уверенным, что хозяев во время его посещения там не будет, а ночевал в давно заброшенном домике, про который хозяева уже забыли, что он есть.
На этот раз он решил заняться викторией. На рынке она уже появилась и котировалась по большой ставке, а на том участке зрела уже добротная виктория, и, если хозяева ещё не захотели её собрать, а она была ещё  не очень зрелой, то он рассчитывал на большой успех, прихватив с собой пластмассовое ведро. Вечером он видел, как хозяин с соседом, припозднившись, покинули свои участки, и он тоже отправился в своё ночёвье отсыпаться, ибо подниматься приходилось с ранней зорькой, до восхода солнца, как только можно будет различать зеленую викторию от той, которую можно есть.

IY

Николая Ивановича разбудил инстинкт. Он нутром почувствовал неладное, но не стал вскакивать с постели, а прильнул к доске, в которой от жары выпал сучок и сквозь отверстие можно было видеть часть своего участка. Он увидел на грядках с викторией человека с ведром, обирающего ягоды. Когда с ним прошёл шок, он взял в руки вилы, которые вечером положил рядом с собой, и стал расталкивать Алексея Ивановича, зажав ему рот, чтоб тот не мог кричать. Тот, ничего не понимая,  спросонок, изумлёнными глазами глядел на Николая Ивановича, который шептал:
- Тише, тише, не шуми!
А когда Алексей Иванович очнулся окончательно, сообщил ему:
- Вор! Викторию глушит.
В руках Алексея Ивановича оказалась мотыга. Они распахнули дверь и разом выскочили наружу. Николай Иванович с вилами бросился к грядкам с викторией, а Алексей Иванович отрезал вору путь к отступлению, встал у калитки.
Владимир Петров, а это был он, заметался по грядкам, уминая викторию, затем бросился к своему лазу, но там с лопатой в руках стоял разбуженный шумом Виталий Кузьмич.
- Стой! – закричал на Петрова Николай Иванович, направляя на него вилы.
«Влип!», -  мелькнуло в голове Петрова, и он, поставив ведро на землю, стал зыркать глазами на невесть откуда появившихся и обложивших его, охотников. Он же ясно видел вчера, как они спешили на остановку, но пропустил время, когда они вернулись назад.
- Что будем с ним делать? – спросил Алексей Иванович.
- Руки рубить, - внёс своё предложение Виталий Кузьмич. – Николай Иванович, неси топор!
Очнувшись от случившегося, у Петрова мелькнула мысль: «А они и вправду могут совершить экзекуцию. Надо защищаться».
- Не имеете права! – завопил он. – Это…это…это акт насилия. Я требую сдачи в милицию.
- Нет у меня топора, - отозвался Николай Иванович.
«Слава богу», - взмолился про себя Петров.
- А я лопатой, лопатой их отсеку, - настаивал на своём Виталий Кузьмич.
- Давайте убьём его, - пугая, спокойно вынес свой приговор Алексей Иванович.- Всё равно сейчас никого на дачах нет, закопаем его в овраге, никто не увидит, и никто не узнает.
- Вы, что? Очумели. Вас трое. Всё равно, кто-нибудь из вас проболтается. Вас за  казнь судить будут, как групповая. У меня сестра есть, она искать меня будет, - для пущей убедительности приврал Петров.
- Ах, гад! Он ещё нас пугает, - двинулся на него с лопатой Виталий Кузьмич.
Николай Иванович, держа вилы, всё внимательней всматривался в фигуру вора. Что-то было в нём знакомое, но в стремительно развивавшихся действиях никак не мог сообразить, что именно. Но, наконец-то, он понял, что человек, стоящий среди грядок, был одет в его рабочий костюм, который пропал у него ещё в прошлом году. Костюм был очень удобен для работы, и он сожалел о нём. Поняв это, Николай Иванович поднял вилы на уровень груди Петрова, решительно скомандовал:
- Снимай одежду!
Видя такой оборот дела, Петров Быстро снял пиджак.
- Брюки! Брюки! Они тоже мои.
- А в чём я останусь? – спросил его Петров.
- Давайте до гола его разденем. Пусть голым походит. Это будет похлещи, чем милиция, – нашёл альтернативный способ наказания Алексей Иванович.
- И вправду, мужики, пусть в нём совесть немного проснётся, - поддержал его Виталий Кузьмич.
- Вы что, мужики? – взмолился Петров. – Лучше убейте меня. Как же я нагишом в город пойду? Убейте лучше, - стоя на коленях, молил он, но мужики не вняли его просьбе и принудили раздеться до гола.
- Марш отсюда! – гневно скомандовал Виталий Кузьмич. – Чтоб ноги твоей здесь больше не было.
Прикрывая перёд вырванными листьями от виктории и сверкая голым задом, Петров сорвался с места и сиганул между дачами. В след ему несся пронзительный свист Алексея Ивановича.
Занимаясь с Петровым, мужики не заметили, как совсем рассвело и со стороны автобусной остановки потянулись первые дачники.

Y

- Вот, окаянный, и после этого, чтоб я с ним хорошо обращалась, - завидев живым и здоровым своего мужа, радостно начала ругаться Нюрка, как называл свою жену Виталий Кузьмич. – Они здесь гогочут, развлекаются, а из-за них ночи не спи. Вчера, что не мог сказать, что с ночёвкой едешь?
- Что я вам говорил, мужики? – не обращая внимания на возгласы жены, как доказательство своей правоты сказанных вчера слов, указал на свою жену Виталий Кузьмич. – Я ж говорил, что она с первым автобусом примчится. Николаю Ивановичу десятку отдай, я у него вчера занял.
- Он ещё здесь пьянствовал! – уже сердясь по настоящему, стала наступать на своего мужа Нюрка. – Сам отдашь! Сам брал, сам и отдавай!
- Опоздали мы вчера на автобус, - заступился Николай Иванович за Виталия Кузьмича. – Часы мои встали, а я не заметит. Да, кстати, вора поймали.
- А где он у вас? – поинтересовалась Тамара Григорьевна, приехавшая вместе с Нюрой.
- А мы его раздели и голышом опустили, - смеясь, сообщил Алексей Иванович.
- А я тебе чего говорила? Это ж мы его видели в овраге, голым прятался. Я говорю, там голый мужик, а она мне говорит, не может быть, - обращаясь больше к Тамаре Григорьевне, вновь затараторила Нюра.
Постояв ещё несколько минут и поделившись последними новостями, а Нюра рассчитавшись с мужниным долгом перед Николаем Ивановичем, боясь потерять драгоценное время даром, дачники разошлись по своим участкам.
Поработав некоторое время молча и думая о случившемся, Тамара Григорьевна высказала Николаю Ивановичу своё сомнение в правоте самосуда над Петровым:
- Может, Николай, зря с ним так поступили. Лучше бы в милицию сдали, а то, бог знает, что он за человек. Как бы не натворил чего-нибудь.
- Сейчас я вот тоже так думаю. Больно уж мне обидно показалось, когда я свой костюм на нём увидел. Гнёшь, гнёшь здесь хребёт, а он ни только лук с огурцами, а ещё рабочий костюм стащил. Приходится всё с собой возить, вплоть до лейки. И когда это только кончится? Я ж не хотел его до гола раздевать. Я хотел костюм с него снять, а тут мужики на него, давай до гола раздевайся. Я и промолчал. Сейчас и костюм бы отдал, чёрт бы с ним. Человек ведь всё-таки.
- На чёрта он сдался этот костюм, - поддакнула Николаю Ивановичу супруга. – Всё равно после него не наденешь. Так же выбросим. Повесь его на изгородь, может, придёт, возьмёт.
- Я прикасаться к нему не буду. Выброшу вон, пусть валяется, - отозвался на её предложение Николай Иванович.

YI

Петров, как выпущенная из сетей пойманная пташка, с бьющимся сердцем, сиганул стремглав от своих обидчиков, а раздавшийся  вдогонку свист, застрял в ушах, рождая в его душе гнев. Он поднял глаза и увидел людей, идущих ему на встречу от автобусной остановки. Сначала он прилёг на землю, пытаясь с ней слиться, но понял, что старания его напрасны, и, как затравленный зверь, стал отмахивать трёхаршинными прыжками к спасительному оврагу, поросшему кустарником, стараясь не смотреть в сторону приближающихся к нему людей. Как ему показалось, проявив прыть, всё-таки он успел во время скрыться от них. Отдышавшись с полчаса и сориентировавшись на местности, он пропустил дачников первого рейса, которые расползлись по своим участкам. Следующий рейс должен быть через полчаса. За это время он успел пробраться в своё логово и, прикрывшись тем, что попало под руку, обошёл ещё три дачи и на них подобрал для себя более подходящую одежду.
Боясь, что он будет снова пойман, если кто-то признает на нём свою одежду, Петров двинулся в город пешком, рассчитывая до него доехать на попутной машине. В нём горела обида, переходящая в злость и перерождалась в месть. Злился он не на себя, хотя было досадно, так глупо подлететь, а злился на дикость мужиков, устроивших над ним самосуд, не признавая цивилизованных способов разрешения подобных конфликтов и до сих пор неодаптировавшихся  в существующей, в данный период, среде. Зуб за зуб. Око за око – решил, наконец-то, он. Против своих обидчиков необходимо бороться  их  методами, но хлеще, подавляя их мощью своих методов, так, чтобы они помнили на всю оставшуюся жизнь. Так размышлял наш герой. Чтобы снова не влипнуть в неприятную ситуацию, он определил для себя недельный срок для приведения себя в нормальное состояние после случившегося потрясения. Потом, вооружившись небольшим топориком и бутылкой с горючей смесью, выбрал удобный момент и, порубив тесовую калитку ограды дачного участка Николая Ивановича, спалил домик.

*    *    *
 
- Что я тебе говорила? – глядя  на обломки и остатки от пожарища, причитала Тамара Григорьевна. – Бросить надо всё  к чёртовой матери. На кого же это я должна гнуть спину?
- Тамара, молчи! Молчи! – уговаривал её Николай Иванович. Застраховать бы надо, только вот очень дорого. Это не раньше, десятку отдал и ладно. Они все хотят, чтобы мы всё побросали. Все грабят: воры, страховщики, автобусники. С каждым годом дерут всё больше и больше, и им всё кажется мало. Даже поджигать начали. Всех хотят в пьяниц превратить. Но я не отступлюсь. Как клещ вцеплюсь в эту землю. Она моя. Домик строить больше не буду. Построю сараюшко для лопат, да чтоб от дождя в нём спрятаться, и нам хватит. За чужой счёт жить не привык, воровать не научился, а жить как-то надо.

                                                           ***
Картина "Уголок дачи" - художник Титуленко Владимир.
http://kievgallery.com.ua/picture1141.html

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #5 : 18/07/12 , 23:22:05 »


У    Х    А

I

Глава региона, расположенного в Среднем Поволжье, был сердит. Очень сердит. И на это были веские причины. Не только левая оппозиция, которая засела в его печёнке, но и природа, как назло, подыгрывает ей. Вот уже неделя, как началась уборочная страда, а по сводкам отовсюду почти по нулям. Даже статисты, как сговорились, видимо хотят переметнуться влево, сообщают в сводках 3%, 4,4%. До сих пор никак не научишь, что по радио и телевидению можно озвучивать и другие бы цифры. Кто до них докопается? А эти, главы районов, о чём только думают? Но нельзя же всё о себе и о себе. Ой! Что-то не то. Так не долго и сам против себя обернёшься в левую оппозицию. Нет! Надо принимать срочные меры.
На совещании у него досталось каждой сестре по серьге. Все, ощущая свою, по словам главы, бездеятельность, сидели с опущенными головами, втянув их в плечи, и ждали, когда молния Главы метнётся в их сторону, и все вздохнули облегчённо, когда он заявил:
- Всем срочно выехать в закреплённые за ними районы, и если через три дня не привезёте 25 и 7 десятых процента от уборочной площади, можете сюда не возвращаться.

II

Министр без портфеля Замышляев Пётр Ильич связался по сотовому телефону со своей секретаршей и приказал ей найти Метёлочкина Сергея Сергеевича, главу закреплённого за ним Светловского района, и передать ему, что через час он будет у него. Сам он заехал домой, прихватить портфель, приготовленного на скорую руку женой, так как дома ночевать не придётся несколько ночей, и попросил шофёра ехать побыстрее в Светловский район.

III

Сергей Сергеевич, получив извещение, что к нему вновь едет его куратор Пётр Ильич, призадумался. Чего же такое на этот раз приготовить для него экзотического, чтобы скрасить его пребывание в своём захолустье. Охота была. По грибным местам, хотя Пётр Ильич заядлый грибник, в этом году не пройдёшься, погода не позволяет, всё высушила, даже озимые, которые весной пошли в буйный рост, вдруг свернулись и без времени выколосились, отозвавшись тощим зерном. Про женщин, здесь даже разговор нельзя вести. Можно для него отыскать добрую бабёнку, но с этим строг Пётр Ильич, и, как он выразился,  что он однолюб и в свою Олечку влюблён на всю жизнь, что у него с ней лебединая жизнь и должны знать только друг друга. Позавидовал ему Сергей Сергеевич, но признался, что в этом он грешен, и есть у него пара девчонок, сладки, словно мёд. Но Пётр Ильич лишь улыбнулся и отмахнулся от них рукой.
- А если вот что? – проговорил он в слух.
Он высунулся из окна и позвал своего шофёра.
- Слушай-ка, разыщи срочно Дорофееча. Пусть найдёт двоих мужиков, и чтоб к вечеру, часам к шести на нашем месте была уха. Петра Ильича угощать будем.
- Навряд ли, - отозвался шофёр. – Я его вчера под хмельком видел.
- Делай, что сказали.
- Ладно, - отозвался шофёр.
Через десять минут шофёр стоял на пороге кабинета.
- В чём дело? – спросил Сергей Сергеевич.
- Не хочет. Просит на похмелье.
- Отдай бутылку, которая в машине.
Через три минуты шофёр снова появился на пороге.
- За бутылку не соглашается. Говорит, какой дурак с одной бутылки после Ильина дня в реку полезет.
- Ну, дай ему наличными. Сколько он просит? Возьми в кассе. Скажи, чтоб списала на культурно-массовые мероприятия, после подпишу. Делай всё, но чтоб уха была.
В это время к административному зданию подкатил на своей машине Пётр Ильич, которого вышел встречать Сергей Сергеевич.
- Только позвонили, а вы уже здесь, - после приветствия стал удивляться расторопности куратора глава района. – Быстро работаете.
- А как же? Это вы здесь никак не раскачаетесь. Ну, почему у вас только 7,1%, а обмолота 15% к скошенному?
- И этого нет, - признался Сергей Сергеевич, понимая, что всё равно от Петра Ильича ничего не скроешь. – Это сводка, а на самом деле горючего нет, ремней нет. Это же не старые времена…
- Поедим, на месте смотреть будем, - отпуская своего шофёра, командовал Пётр Ильич. – А портфель переложи в его машину, а то без ужина остаться можно.
- Обижаете, Пётр Ильич, - заулыбался Сергей Сергеевич, в предчувствии угощения, которое он решил ему приготовить. – Неужели не найдём, чем накормить?

IY

Машина проезжала вдоль бывшего колхозного двора. На фоне недостроенного животноводческого комплекса, но уже разрушающегося от времени, поросшего лебедой и репейником, среди  ржавеющей технике, виднелись три комбайна «Нива».
- Сворачивай! – приказал Пётр Ильич, и машина лихо подкатила к ним, не успевши колёсами врезаться в борону, лежащую вверх зубьями рядом с комбайнами.
- Почему стоим? – обратился Пётр Ильич к оказавшемуся рядом мужчине в замызганной робе.
- А куда на них поедешь, начальник? – вопросом на вопрос ответил тот. – Они ж разукомплектованы. Вот из пяти два собрали. Так те в поле.
- А руководство где?
- Тоже в поле. Где ж ему сейчас быть?
- Поехали в поле, - снова скомандовал Пётр Ильич, садясь в машину.
Через десять минут они были уже в поле у комбайнов. Один из них лихо шёл по стерне, срезая колосья низкорослой пшеницы, а у другого с комбайнёрами стоял руководитель хозяйства. Завидев машину, он поспешил к ней.
- Сергей Сергеевич, горючего нет, - стал он жаловаться районному руководству. – Остатки в один комбайн слили, а второй стоит без заправки.
- Понятно, - делая выводы, проговорил Пётр Ильич. – Поехали к фермеру.
Комбайн фермера тоже простаивал в поле, а сам он стоял возле него, вертя в руке клиновидный ремень, стараясь разгадать загадку, почему они так быстро, один за другим, выходят из строя, или попросту разрываются.
- Посмотрите, чего нам подсовывают, - стал он жаловаться Петру Ильичу. – Сплошной брак. Вот уж третий выбрасывать приходится. Попробуй-ка здесь убраться во время.
- Положи их мне в машину, - попросил его Пётр Ильич. – Завтра сам директор резинки приедет их заменять, - пообещал он фермеру.
Подобная картина оказалась и в других хозяйствах, лишь с другими вариантами.
- Вот что, Сергей Сергеевич, давай готовь бензовозы в город.
- Не дадут, Пётр Ильич. Там сейчас чувствуют, что нам петля и требуют наличку, а у нас её, кот наплакал. Даже на бартер не идут.
- А ещё, - не обращая внимания на его слова, продолжил Пётр Ильич, - пошлёшь с бракованными ремнями машину на резинку.
- И там не дадут, - снова возразил ему Сергей Сергеевич.
- Опять не дадут. Заладил одно – не дадут – и только. Тогда сиди, возможно, к тебе всё само по себе придёт? Это тебе не Советские времена, - рассердился Пётр Ильич на Сергея Сергеевича.
«Сердится, значит, голодный, - догадался Сергей Сергеевич. – Пора ехать на поляну». Он подал знак шофёру, и тот помчал машину в сторону леса, где протекала река.
Чтоб ещё больше наиграть аппетит у Петра Ильича, Сергей Сергеевич, недоезжая до поляны метров триста, остановил машину и предложил ему прогуляться, размять от езды кости, да чтоб запах ухи пощекотал их ноздри. Он шёл впереди Петра Ильича в сторону поляны, втягивая носом воздух. Но то ли нюх потерялся, то ли ветер изменил направление, никаких признаков ухи он не ощутил. Тогда он поплевал на палец и, как это делают моряки, поднял его вверх, определяя направление ветра. Он убедился, что вектор движения им был выбран верно, и здесь его сердце заскребло. Выйдя к реке на поляну, он увидел на месте, где они обычно разводили костёр, прямо на холодном пепле, с открытым ртом, лежал Дорофеич, а рядом с ним стояла бутылка «Адмирал Ушаков». У Сергея Сергеевича промелькнула мысль, чтоб разбежаться и, как Эйсебио по мячу, пнуть Дорофеича в бок, но сдержал свои эмоции, и только всего растолкал его ногой и с возмущением завопил:
- Где рыба?!
Дорофеич пошевелил головой, затем, вроде быка, помотал её, поднял невинные глаза на Сергея Сергеевича и, поняв, что от него требуется, повёл рукой в сторону реки, загнул палец вниз, пробормотал:
- Там!
У Сергея Сергеевича всё опустилось вниз. Он взглянул в сторону реки, где у кромки воды, на бредне, спали ещё двое мужиков. Он зло сверкнул глазами в сторону шофёра, спросил:
- Ты сколько им дал?
- Как сказали,- виновато проговорил шофёр, - сколько попросили.
Тут его, как это бывало не единожды, выручил сам Пётр Ильич. Он попросил шофёра принести его портфель. Открыв его, он расстелил газету, вынул из портфеля буханку хлеба, огурцы, помидоры, а ещё банку консервов, килька в томатном соусе. Достал охотничий нож с инкрустированной наборной ручкой, вскрыл им консервную банку, нарезал хлеб и пригласил всех на трапезу. Кладя кильку на ломоть хлеба, Сергей Сергеевич подосадовал, кивнув в сторону Дорофеича:
- Вот и попробуй с ними поднимать сельское хозяйство. Не только поднимешь, остатки угробишь.
- Сергей Сергеевич, вы правы, - отозвался Дорофеич. – Как пить дать, всё угробите. Сейчас молодёжь бы в деревню, а нам бы и отдохнуть пора.
- Молчи, пропойца! – ругнул его Сергей Сергеевич.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #6 : 18/07/12 , 23:24:59 »

 

СЛОВО  О  МАТЕРИ

Часть первая.

Юго-западный район только застраивался. Между улицами Гагарина и Воронежской в то время был пустырь с футбольный полем, по которому днями ребята гоняли мячи, а в утренние часы для укрепления своего здоровья занимались бегом пожилые люди. Каждое утро, выходя к троллейбусу, я проходил через это поле и непременно видел здесь высокого, стройного, симпатичного мужчину, одетого в спортивный костюм синего цвета, выгуливающего собаку – высокого, лоснящегося чёрного пса с торчащими ушами и загнутым дугою хвостом. Он делал с ним пробежку, приказывал выполнять различные для собаки команды, заставлял его сидеть на краю поля, а затем сам отходил на другой конец и звал его к себе. В несколько маховых прыжков пёс оказывался возле хозяина и, положив передние лапы ему на плечи, становился высотою с его рост, стараясь лизнуть хозяина в лицо. Хозяин не сопротивлялся и, лаская его, обнимал пса за шею. Многие засматривались на трогательные сцены. Я тоже симпатизировал этой паре. Было приятно смотреть, как человек и животное составляли одно целое, достигая совершенства в понимании друг друга.
Недалеко от них, любуясь ими, всегда выполнял упражнения пожилой мужчина среднего роста. Однажды он решил обратиться к владельцу собаки и спросил у того разрешения.
- Говорите, - протрубил собеседник, недовольный тем, что оторвали от любимого занятия. – Только не машите на меня руками. Всякое может случиться. – Он имел в виду непредсказуемое поведение пса, который мог вступиться за своего хозяина.
- Я вот каждое утро наблюдаю за вами, - продолжал его собеседник, - хорошая у вас собака. Наверное, дорогая?
- Ей, отец, цены нет, - гордясь своим псом, заявил хозяин. – Для меня он дороже родной матери.
- Ну, это, парень ты лишнего хватил.
- Ничего подобного…
По душе полоснули меня эти слова, ударило в голову и защемило сердце. Я не стал слушать продолжение их диалога и  зашагал прочь от этого места. Во мне кипело негодование к этому человеку и ненависть к собаке. Я понимал, собака никакого отношения к его словам не имеет. А если бы ей было дано понимать человеческую речь, то она, видимо, за такие слова не стала бы лизать хозяина, а перегрызла бы ему горло. Я видел, с какой самоотверженностью защищают собаки своих щенят! В них тоже живёт великое материнское чувство. И всё же у меня зародилась неприязнь и к самой собаке.
Когда я опомнился, оказалось, что иду я не на работу, а опять домой, не хотелось возвращаться к тому месту, где я услышал неприятные слова о матери. Развернувшись, я зашагал к другой остановке, на улице Фурманова. С тех пор, хотя и опаздывал из-за транспорта на работу, я садился на троллейбус только тут, чтобы не видеть этого человека с собакой.
Но о словах его я часто думал. Что же могло произойти между этим человеком и матерью, чтобы родной сын мог поменять её на животное. А, возможно, ничего и не произошло, а лишь случайно, не подумавши, он бросил эти слова, пытаясь таким способом подчеркнуть безграничную любовь к своему псу. Но ведь мать и животное – это несравнимо. Этого я не смог узнать. Да если бы и узнал, не смог найти оправдания его словам.
Очень часто в одном из юго-западных магазинов я встречал женщину. Про которую говорят: потерянная. Неопрятная, пьяная, она входила в магазин и громко оповещала: «Тише! В городе немцы!» Все поворачивались. Кто-то, не осознавая трагичности этой сцены, над её словами смеялся, а кто-то с сожалением покачивал головой. Она подходила к отделу с водкой, покупала поллитровку. Тут же около неё появлялись такого же вида мужчины, которым она заявляла: «Желающие, пошли ко мне». И они, словно кабели, стаей плелись за ней.
Я рассказал о ней коллегам и узнал, что она – мать известного на нашем заводе человека. Сама тоже когда-то работала на заводе.  И была на виду. Повстречала человека, полюбила его, но он оказался подлецом. И что-то надломилось в ней. Она начала выпивать, менять мужчин. Жизнь потекла по наклонной. На работе из-за пьянки перевели в уборщицы, а затем она уволилась сама. Тяжело жилось пареньку с такой матерью. Пьяные оргии, загулы. Рано пришлось пойти на работу, на тот же завод, где работала мать. Из-за её поведения он ушёл из дома и поселился в общежитии. Окончив вечерний техникум, а затем и ВУЗ, о матери не забывал, встречался с ней, но остановить её разгульную жизнь не мог. После очередного запоя она приходила к сыну, и он давал ей деньги на жизнь.
Заметила это однажды уважаемая на заводе женщина. И когда мать ушла от сына, подошла и заговорила:
- Зачем вы ей даёте деньги? Пропьёт же она их. Она так вас позорит, а вы ей за это деньги даёте.
- Я вас, Екатерина Сергеевна, уважаю, но с такими словами ко мне больше не подходите. Она моя мать, и, притом, больной человек, - жёстко проговорил он и, повернувшись, отошёл.
Я не буду писать о любви и нежности к матери. Нежных, хороших, умных слов об этом написано и сказано великое множество. Но ведь чем больше мы их употребляем, тем скорее они превращаются в обыдёнщину и обесцениваются. Любовь к матери должна проявляться не на словах, хотя и о них забывать нельзя, а в повседневных делах и в отношении к ней.
Повстречался мне как-то знакомый человек. Ему семьдесят лет. Вздохнул, проговорил:
- Устал что-то сегодня, к матери ездил.
- У вас ещё мать живая?
Он посмотрел на меня со светлой, нежной улыбкой:
- Хотелось бы, да, к сожалению, нет. На могилу ездил. Покрасил оградку…, - и начал вспоминать о своей матери с теплотой и проникновенностью. Я с большим уважением слушал его.

Часть вторая.

Моя мама была большой искусницей рассказывать различные истории о жизненных ситуациях, возникавших с людьми, с которыми ей приходилось встречаться по жизни. Из-за отцовского образа жизни ей часто приходилось менять местожительство, поэтому она общалась с более широким кругом лиц, нежели те женщины, которые проживали в своих сёлах. Там, где она проживала, всегда находились люди с интересными судьбами, которые вызывали к себе интерес в других людях. В те времена жизненная информация шла в основном через общение людей друг с другом, так как  в сельском местности радио ещё не было, о телевидении только лишь мечтали, а газет из-за своей малограмотности люди не могли читать.
По вечерам или по выходным дням, когда грязная работа считалась от бога великим грехом, сельские женщины собирались у кого-нибудь посудачить, обменяться новостями. Одной из участниц этих встреч обыкновенно была и моя мать, ибо, собравшись в круг, местные женщины и обсудив сельские новости, у них тут же иссякал информационный запас, и тогда кто-нибудь из них вспоминал о моей матери:
- Нет, бабы, без Дуни скучно. Что-нибудь новенького послушать. А ну-ка, Нюрка, поди-ка и покличь Дуню, пусть она нам что-нибудь порасскажет. Она поболи нашего повидала.
Тётя Нюра приходила к нам и звала мать.
- Дуня, пойдём к нам. Все уже собрались, а тебя нет. Разговор не клеится, рассказывать не кому.
- Счас, - обещала мать, - вот только малость закончу своё дело.
Она спешила управиться с начатым делом, давала нам наказ играть смирно и без драк, уходила с очередным рассказом к сельским женщинам, чтобы как-то скрасить их однообразную жизнь.
Иногда сельские женщины, не дождавшись её прихода, сами приходили к нам и, рассаживаясь, кто, где попало, заводили женский разговор, и всё это заканчивалось очередным рассказом матери. Я то же, притаившись где-нибудь, с интересом слушал её рассказы.
Собираясь писать газетную статью «Слово о матери», я хотел включить в неё один из её рассказов о судьбе обыкновенных русских женщинах, которая сумела переплести их дороги. Но когда часть статьи была написана, мне показалось, что статья, с включением этого рассказа окажется объёмной, и редактор, из-за  объёмности, не станет помещать её в номер. Этот рассказ мною был исключён, и он остался за кадром, во мне, но продолжал меня тревожить и просился на бумагу.
Статья «Слово о матери» была отнесена в редакцию и принята редактором. Но, толи тема была в то время для редактора не так актуальна, либо автор статьи не смог найти в себе умения заинтересовать редактора актуальностью темы, статья так и осталась на столе у редактора, а я всё-таки решил продолжить статью и дополнить её рассказом матери, который до сих пор тревожит меня. (Статья всё-таки была напечатана в газете «Сударыня» 4 -10 марта 1999 года № 10)

II

В соседней деревне нашего села жил инвалид Отечественной войны дядя Коля – Калган. У него не было одной ноги,  и он ходил на костылях. Человек он был высокого роста. За один мах костылями он отмерял расстояние почти в три метра. Почему Калган? До сих пор не знаю. Возможно, укороченное слова от его фамилии – Калганов, но так или иначе в округе он звался , как дядя Коля – Калган. Несмотря на инвалидность, он не сидел сложа руки, а, наоборот, искал им работу. Он скупал шкуры забитой скотины, выделывал в домашних условиях их них хром, сам же кроил и шил из него мужские сапоги и продавал их в районном центре на рынке, отмеривая туда дорогу трёхметровыми шагами, повесив на плечи две-три пары сапог.
Жила с ним пухленькая, небольшого роста, симпатичная женщина – тётя Аганя. А раз он был Калган, то её в простонародье прозывали Калганихой. Дом у них был добротный и, несмотря на то, что он занимался разделыванием кож, внутри его было чисто и уютно, а сами были опрятно одетые и выглядели празднично. В их жизни меня смущало одно обстоятельство – у них не было детей. А это мне казалось ущербно и не предвещало уюта под их старость. Своими соображениями на этот счёт я поделился с матерью.
- Нет, сынок, у них есть дочь. Только она сейчас живёт в Саратове. Учительницей работает. Училась там, вышла замуж, вот и живут отдельно. Дочь-то, она дочь, но здесь не всё так просто в их жизни получилось. Я раньше думала, что это их родная дочь, мы, ведь, когда сюда приехали, и я их узнала, они жили вместе. Наташа, дочь-то их, красивая, высокая, стройная, вроде как на отца похожая. Но я ошиблась. Оказалось, что у Наташи была ещё одна мать, только сама она об этом до определённого времени знать не знала, и ведать не ведала. Конечно, лучше бы она об этом никогда б не узнала. Но что поделаешь? Что случилось, того не исправишь и не изменишь. А случилось вот что.

III

До войны ещё было. Приехала в район молодая учительница. Сама-то она была из детдомовских. Тогда, после революции, многие остались без родителей. А когда смута закончилась, беспризорных стали отлавливать и определять в детские колонии для их учёбы и определения для них своего места в жизни. Есть люди по природе своей шатущие. Им дай хоть горы золотые, а они всё равно уйдут и бродяжничать будут. Вон цыгане. Сколько ни приобщай их к осёдлой жизни, редко какой цыган станет жить на одном месте. А ведь в основной массе человек стремится приобщиться к делу и заниматься им до конца жизни. Вот и Елена Петровна, оказавшись в детской колонии, сразу принялась за учёбу, а затем окончила пединститут, и направили её работать в наш район. В молодости она была не только симпатичная, а настоящая красавица. Чёрненькая, вроде цыганки, и статная. Многие парни  в районе были бы не прочь жениться на ней. Повела она себя с ними строго, возможно и оттого, что матери этих женихов больно уж косо смотрели на неё, дескать, появилась какая-то приблудная, детдомовская, и хочет своей образованностью в женихи сманить её сына, но она не дала повода ни одной из них сказать в её адрес не доброго слова. Несмотря на это, она всегда оставалась под их бдительным наблюдением, и они заметили, что однажды к ней в гости приехал молодой человек в военной форме. Гостил он у неё больше недели, а затем уехал, и после этого никто его не видел. Она о нём никому ничего не говорила, но заметили, что после этого посещения, стала беременной.
Рожать Елена Петровна уезжала в областной центр. Родила она двойню: мальчика и девочку. Рожала она от любимого ей человека и по своему желанию, но испугалась, что родила двойню. Она была в отчаянии. Одна, без всякой поддержки, вдруг оказаться на руках с двумя малыми детьми. Она рисовала себе картину, как её дети, грязные и оборванные роются в пыли около квартиры, а она не может обеспечить им достойную жизнь. Мечтала об одном ребёнке, и должен быть обязательно сын, а рядом оказалась ещё дочь. Она не желала её, которая обрекала на безрадостное будущее. Казалось, что выхода нет. Врач – гинеколог, заметив её угнетённое состояние, стала допытываться о его причинах. Сначала Елена Петровна отмалчивалась, но добрые отношения к ней со стороны врача, заставили обо всём поделиться.
- Какая же ты глупая, - добродушно журила врач, - ты ещё не осознала своего счастья. Зря огорчаешься. Как только допустишь их до своей груди, тебя покинут все мрачные мысли, забота о них прибавит тебе материнского счастья. Ты ещё до конца не осознала, что значит быть матерью.
Но Елена Петровна не пыталась вникнуть в смысл слов, которые ей говорила Мария Фёдоровна, и всё больше склонялась к тому, чтобы девочку, не допуская к груди, передать кому-нибудь на воспитание. Мария Фёдоровна, затратив весь свой запас слов, пообещала, что постарается передать девочку в надёжные руки, помня, что подобные обращения со стороны клиентов к ней были, но с одним условием, что она должна забыть навсегда, что у неё народилась дочь, и что она где-то будит жить.
В райцентр Елена Петровна возвратилась матерью, на руках с сыном Олегом.   

IY

По любви и без принуждения сошлись для совместной жизни Николай и Аганя. Два раза они скрепили свой брак: один раз в сельском совете по советским законам, а второй раз, по настоянию Аганиной тётки Груни, которая проживала в городе областного центра, обвенчались в церкви. Жизнь протекала в любви и согласии, и, казалось, что она для них будет бесконечным счастьем, но одно обстоятельство всё-таки огорчало. Прожили они совместно три года, а детей нажить не смогли. Тогда стали поговаривать о приёмном ребёнке, но чтоб о том никто не знал. В осуществлении их желания активное участие приняла всё та же тётя Груня, которая настояла на их венчании в церкви. Работала она санитаркой в роддоме. Она уверила их, что всё произойдёт без задиринок, так как в их роддоме бывает иногда, что некоторые матери и отказываются от народившегося дитя, а врач Мария Фёдоровна считается ей, чуть ли не подругой, с которой совместно проработали не один десяток лет. Она пообещала их познакомить, а уж та постарается для тёти Груни, чтоб ребёнок был здоров и нормален, лишь только подвернётся подходящий момент.
Николай желал иметь сына, Аганя настаивала на дочери:
- Ты сам здоровый, за троих можешь ворочать, а мне нужна помощница, - приговаривала она, ласкаясь к нему.
- Это уж как получится, - заявлял на то Николай.
А получилось так, как желала Аганя. После различных хлопот и оформления документов, наконец-то, в их семье, при содействии тёти Груни и Марии Фёдоровне появилась Аганина помощница.
- А она на тебя похожа, - говорила Аганя Николаю, - ты посмотри, какая она чёрненькая и носик прямой, как твой. Вылитая ты.
- Она и есть моя, - любуясь на дочь, соглашался Николай.
Для того чтобы было меньше подозрений, что у них приёмная дочь, Аганя с Николаем сменили место жительства и купили себе дом в небольшой деревне, в трёх километрах от райцентра, куда и переехали со своей дочерью Наташей.

Y

Всю свою нежность и любовь, которые природа накапливала в ней на двоих, Елена Петровна отдавала своему сыну Олегу. Но хотя она и дала в роддоме подписку, что забудет о народившийся дочери, но сознание подспудно напоминало ей, что кроме Олега у неё есть дочь, хотя она и старалась глушить в себе это сознание, ещё с большей любовью относясь к Олегу.
- Ты мой самый любимый, ты мой единственный, - шептала она, лаская сына, стараясь убедить себя в этом. – Никого у меня нет на свете, кроме тебя.
Но кто-то за этими словами, ей нашептывал невольно, что есть, ещё есть дочь. И этот кто-то постоянно жил с нею рядом.
Олег был шустрым и развитым мальчиком, чернявым и очень симпатичным. Он был из тех детей, про которых, увидев их, говорили: «Посмотри-ка, какой славный мальчик!» И часто шалости, которые непозволительно было допускать другим мальчикам, от него принимались как безвинная шутка, вызывали всеобщее одобрение или снисходительные к его симпатии.
Елена Петровна всем своим существом была поглощена им, и все его желания и капризы выполнялись ею незамедлительно. Чем быстрее она их выполняла, тем больше их проявлялось в нём, порождая в его натуре эгоистическое понимание вседозволенности. Не имея ни в чём отказа ото дня своего рождения в собственном доме, такое же отношение к себе он стал требовать и добиваться и от остальных окружающих, когда он стал общаться с внешним миром. Не мало в этом способствовала и сама Елена Петровна. Она считала его самым развитым мальчиком среди его сверстников, который должен ими верховодить. Если что-то у него не получалось, то Елена Петровна своей властью и авторитетом восстанавливала «несправедливость» по отношению к её сыну. В школе он был отличником. В начальных классах он действительно получал отличные оценки благодаря своему старанию, но в старших классах он понял, что отличную оценку можно получить и не затрачивая необходимой энергии, достаточно лишь желания матери. А желания матери были неограниченными.
Невзгоды, которые породила Великая Отечественная война, Олегу на себе испытать не пришлось, ибо всё это приняла на себя его мать, Елена Петровна. Кроме радостных минут счастья, что он есть у неё, Олег ни мало для матери приносил и минут огорчения. Первое разбитое стекло у соседей, первая драка во дворе, и много еще, что было впервые, а затем, не смотря на уверения Олега, что этого больше не повторится, возвращалось всё вновь и вновь. С каждой такой неприятностью в Елене Петровне вновь просыпалось сознание о существовании её дочери, и появление этих неприятностей, она связывала, как какое-то наказание за совершённый ею грех, проявившийся в отказе от дочери. Она начинала задумываться над тем, что, если бы с ними жила она, её дочь, возможно, всех этих неприятностей могло и не случиться. Если б они жили совместно, то, общаясь с сестрой, Олег не мог допустить этих неприятностей, так как он был бы под наблюдением, и сестра нашла бы возможность предотвратить проявление этих неприятностей
Среди своих сверстников Олег был авторитетом, так как ему было всё позволено, и он всё мог. Он был выдумщик на все возможные развлечения, которые были связаны с различными рисками, так будоражащие умы ребят. Кроме того, он был хорошим футболистом и был ведущим игроком в районной футбольной команде. Слава кружила ему голову, ему хотелось быть первым во всех проявлениях. Он стал сколачивать весёлую компанию, вечерние встречи которой стали проходить в местном ресторане. Елена Петровна пришла в отчаяние от его проделок, когда он впервые заявился домой в подпитом состоянии. На все её вопросы он только поцеловал её и, не отвечая на них, лёг спать. «Конечно, будь рядом сестра, она бы увела его из такой компании» - думала Елена Петровна. – Это господь отнимает у меня сына за моё прегрешение». Она стала задумываться над тем, как бы найти возможность, чтобы вернуть к себе свою дочь, но вспоминала о своей расписке, об её отказе от дочери, и перед нею вырастала стена. А между тем Олегу уже не хватало на проведение увеселительных мероприятий тех средств, которые могла предоставлять ему Елена Петровна. Компания стала разрабатывать возможные способы добывания средств, результатом которых явились первые приводы его в милицию.
Как часто в жизни беспредельное внимание к любимому ребёнку и неукоснительное выполнение ради любви к нему всех его пожеланий перерождаются в нём в эгоистическое начало, которое не хочет знать границ. Делают вас в его лице вечными рабами, которые должны существовать ради осуществления его запросов.
Олег уже не хотел понимать, кого мечтала в нём видеть Елена Петровна, когда он будет взрослым. Ему было не интересно об этом знать. Он прекрасно знал, что было надо ему, для того, чтобы вести для него интересный образ жизни. Одной из возможностей для этого была его мать – Елена Петровна. Эту возможность он старался эксплуатировать до предела, не задумываясь о её бессонных ночах и переживаниях, проводимых в думах о нём. Она вызволяла его из милиции первый, второй, третий раз, и все эти напасти связывала, как искупление за совершённый ею грех в отношении дочери. Она уже жила в её думах постоянно. Думы о сыне Олеге неразрывно связывались с думой о дочери. Она стала её часто видеть во сне, как она, ещё маленькая, плача, тянется своими ручонками к ней.  Она пытается взять её на руки, но в тот момент, когда дочь должна оказаться в её объятиях, Елена Петровна просыпалась вся в поту от кошмарного сна , ожидая очередных неприятных вестей об Олеге, и они обрушивались на неё одна за другой, в результате чего её Олег оказался в тюрьме, а через полгода получила извещение, что он там из-за своей неосторожности погиб на стройке. Это известие привело её в отчаяние. Вот оно, высшее наказание за её непоправимый грех. Она, во что бы то ни стало, решила искупить его. Отыскать дочь и вернуть её к себе. Только в этом она видела своё искупление от греха.
Еле оправившись от свалившего на неё потрясения, Елена Петровна, захватив с собой сбережения, отправилась в областной центр и отыскала тот роддом, в котором несколько лет назад оставила свою дочь. Несколько дней прожила там, изучая возможности в осуществлении своего желания.
В роддоме уже не работала Мария Фёдоровна. Не было заботливой нянечки тёти Груни, но Елена Петровна отыскала одну из сотрудниц, которая за определённое вознаграждение и под большим секретом выдала ей сокровенную тайну, в чьи руки была передана тогда её дочь.
Через некоторое время она установила место жительства Агани и Николая, принявших в свою семью её дочь. Три дня она приходила в эту деревню и наблюдала за их домом, стараясь увидеть дочь, но кроме огромного пса, мужчины на костылях да круглой, небольшого роста женщины, она не могла никого увидеть. Она не могла себе представить, что эта женщина, то и дело метавшиеся по двору по своим делам, могла заменить её дочери мать. В ней закрались уже сомнения, не могла ли сотрудница роддома, взяв такие деньги, обмануть её. Она решилась зайти к их соседки, как бы попить водицы, и узнала, что у Агани с Николаем действительно есть дочь, но живёт она в Саратове, а приезжает к ним гостить летом, когда у учеников начинаются каникулы. Следующее посещение деревни она отложила до середины июня. Был тёплый летний солнечный день. Во дворе она увидела молодую женщину, которая развешивала во дворе  для просушки бельё. Она напомнила ей её молодость. Возле неё стояла и подавала ей бельё та круглая деревенская баба, и они о чём-то беззаботно смеялись. Захолонуло сердце у Елены Петровны. Ей представилось, что они смеются над её беспомощностью и горем. На крыльцо выбежал мальчик и позвал маму. Та, не переставая смеяться, велела детям идти гулять во двор, и рядом с мальчиком появилась девочка, которая хлопнула мальчика по спине и сбежала от него по ступенькам на траву. Он, смеясь, стал догонять её. Обливаясь слезами и завидуя чужому счастью, Елена Петровна покинула деревню. За лето она  ещё раз приходила сюда глянуть на свою дочь с внуками, но не решилась подойти к ней и объяснить ситуацию, в которой они оказались. Она считала, что за чьи-то грехи над её жизнью, завис злой рок и преследует её ежечасно. С раннего детства она осталась без родителей, но всё-таки нашла цель в жизни, но рок отнял у неё любимого человека, взамен послав ей сына, но отнял дочь, а затем отнял и сына. Дочь оказалась  рядом, вот она, но ей надо объяснить всё, что случилось с ней, развеять недоразумения, и они должны жить вместе. Должен же когда-то злой рок покинуть её и, хотя бы под старость, дать её душе отдушину, которую она видела в примирении с дочерью. Но у дочери кончился отпуск, и она уехала в Саратов, так и не узнав в этот год одну из тайн в своей жизни. Она даже не догадывалась о её существовании, и не было причин или каких-нибудь предпосылок, чтоб о ней догадываться.
Елена Петровна всё больше убеждала себя в том, что истина должна раскрыться. Она убедила себя, что дочь поймёт, что в ней её кровь, она ближе, нежели кровь чужой, хотя и доброй для неё женщины. Она осталась у неё одна единственная, и что весь остаток жизни она посвятит ей.
Как только вновь наступили летние каникулы, Елену Петровну стало тянуть на привокзальную площадь, где она стала прогуливаться, поджидая прихода поезда с Саратовского направления. Она считала, что её дочь Наташа и в этот год должна приехать на каникулы сюда в деревню, где и должна произойти их встреча. В своих расчётах она не ошиблась

YI

Наташа не представляла себе летнего отпуска без обязательного приезда к своим родителям в деревню, а её дети – двойняшки, Игорёк и Олечка, ещё зимой начинали сборы к любимой бабушке, которая умела варить вкусное варенье, да ещё у которой жил их добрый друг, огромный пёс Нетрогай.
- А, ну, Нетрогай! – кричал на него дед, и тот послушно шёл на своё место под крылец, и они тоже могли залезть туда к нему и вместе играть.
Муж у неё был военнослужащим, и он присоединялся к ним позже, когда им нужно было возвращаться домой.
Объявили станцию, где они должны были сходить. Поезд остановился, и один из пассажиров помог ей вытащить её вещи на перрон. Она стала всматриваться в ту сторону, где обычно появлялась мать, которая непременно встречала их в день приезда. Но её почему-то не было. Наташа стала посматривать по сторонам. В это время к ней подошла какая-то женщина, но Наташа не могла вспомнить о ней что-нибудь вразумительного. Женщина взволнованно проговорила:
- Вы кого-то ищите?
- Да. Мать должна встречать, а её почему-то нет, - ответила Наташа и, не желая больше вступать с ней в разговоры, снова стала всматриваться в конец перрона.
- Вы извините меня, - волнуясь, снова обратилась к ней женщина, - вы, возможно, не поверите, что я скажу, но ты должна меня выслушать, - переходя на ты, спешила высказаться женщина. – Только не осуждай меня, выслушай сначала.
- В чём дело? Чего вы от меня хотите? – уже сердясь на её привязчивость, переспросила её Наташа.
- Вы ведь ждёте мать? А ведь мать-то ваша – это я. Я ваша мать – настоящая. А которую вы ждёте, она не настоящая. Это у тебя приёмная мать. Вот, доченька, наконец-то я тебе и открылась. Сколько я думала и передумала. Не осуждай меня, я тебе всё объясню, - глотая слова, торопилась высказаться Елена Петровна.
- Что за бред? Отойдите от меня, - глядя с возмущением на Елену Петровну, проговорила Наташа.

YII

Моя мать, не торопясь, шла на железнодорожную станцию, где при вокзале был небольшой базарчик, чтобы купить дрожжи для постановки теста, а заодно в продовольственном магазине для семьи и хлеба. По дороге её догнала Калганиха – Аганя. По тропинке она катила словно колобок. Щёки её разгорелись, а сама, запыхавшись, начала объяснять:
- Вот беда-то, какая. Дочь надо встречать, а я гляну на часы – восемь, рано ещё. Гляжу на них, опять восемь. Что такое? Восемь и восемь. А они, проклятущие, стоят. Опоздала, наверное.
Теперь уже вместе, ускорив шаг, вышли к железнодорожному полотну. Навстречу им, набирая скорость двигался пассажирский поезд.
- Вот видишь, опоздала, - запричитала тётя Аганя. – Вот так часы, проклятущие. Приду, выброшу. И как это я сразу не догадалась, что они остановились. Стряпала, готовила и закружилась. Внуки должны приехать.
Она, чуть не бегом, вышла на перрон и тут увидела дочь, которая разговаривала с какой-то женщиной. Внуки, увидев её, крича, бросились к ней на встречу:
- Баба, баба!
Она прижала их к себе, стала их целовать. Подошла Наташа, чем-то взволнованная, и на лице не было той радости, с которой они встречались каждый раз. Тётя Аганя, приняв это на свой счёт, поцеловав дочь, стала объяснять причину своего опоздания. Но дочь, не очень-то слушая её объяснения, проговорила:
- Мама, пошли скорее отсюда и, подхватив вещи, покинула перрон.
Елена Петровна, наблюдая за сценой их встречи, погружалась в пустоту. У неё подкосились ноги, закружилась голова, она медленно опускалась на землю.
Увидев, что с женщиной произошло что-то неладное, к ней подошла моя мать.
- Вам плохо? – спросила она её.
- Плохо, очень плохо, - простонала Елена Петровна. – Это же моя дочь. Моя дочь. Она бросила меня. Она даже не выслушала меня. За что мне такое наказание?
Мать помогла ей сесть на скамеечку, стоящую вдоль чугунной изгороди, но Елена Петровна не могла прийти в нормальное состояние после потрясшей её встречи. Её била дрожь. Она приговаривала:
- Доченька, почему ты меня не выслушала? Не виновата я. Нет, не виновата!
Мать помогла ей добраться до квартиры, уложила в постель, вскипятила чайник. Елена Петровна попросила её ещё немного задержаться у ней.
- Мне не с кем обмолвиться словом. Не с кем поделиться своим горем. Кругом чужие люди, - жаловалась она матери.
На стене мать увидела портрет молодого человека, сфотографированного в военной форме.
- Это сын? – кивнула мать в сторону портрета.
- Нет, муж. Но мы с ним не были расписаны. Он, когда уезжал, сказал мне, если буду живой, сам найду тебя, и мы сыграем шикарную свадьбу. И вот, его нет, и я одна одинёшенька, - она снова принялась плакать.
- Поплачь, поплачь. От слёз полегче будет. Я когда схоронила сына, плакать не могла, в груди камень стоял, в горле ком, а слёз не было, - делилась своим горем с нею мать.
Прощаясь с нею, мать пообещала навестить её ещё раз.
Навестила она её через два дня. Елена Петровна была уже более спокойней, но вся осунулась, а глаза её глубоко впали, вокруг них вырисовывались чёрные круги. Она сама поставила чайник и стала по бабьи рассказывать о своей прожитой жизни.
- Как же мне жить дальше? – просила она совета у моей матери. - Дочь родная рядом, и в то же время её нет. Конечно, поступила я с ней  предательски, но я была в таком отчаянном положении. Она женщина и должна меня понять.
- Не советчица я в таком деле, Елена Петровна, но и вы должны её понять, какую, своим признанием, вы нанесли ей тяжёлую травму. Она же и не подозревала ни о чём подобном, и, вдруг, такой ей удар. А если Аганя обо всём узнает, ей тоже, какое это будет переживание. Вы должны благодарить судьбу, что она попала  в хорошие такие руки.
- Не могу, - призналась Елена Петровна. – Я ненавижу эту женщину, она как бы отняла у меня дочь.
- Елена Петровна, вы не правы. Вы сами же добровольно передали её, и не её вина, что она приняла вашу дочь. Вы должны быть довольны и радоваться их счастью.
- Я это понимаю, но не могу со всем этим согласиться. У меня всё горит внутри,  чёрная зависть давит мне грудь, а горло душат слёзы.
- Это в тебе недобрые духи мутят душу твою, а ты постарайся покаяться в своём грехе. И, коль уж не могла дать дочери счастья в детстве, так не отнимай его у неё в настоящее время. Постарайся радоваться её счастью, не общаясь с ней, - посоветовала на прощание ей моя мать.

YIII

Аганя, нет, нет да и заметит какие-то изменения в своей дочери. Всегда весёлая и в заботах о своих детях была ласковой и непосредственной, а в этот год ни с того и ни с чего вдруг сделается задумчивой, и, вроде бы, не слышит, когда она её окликнет. Аганя не вытерпела и решила всё выяснить у самой дочери:
- Наташа, уж не обидела ли я тебя чем? А, возможно, в семье с Костей, какие не лады? А ты от меня скрываешь.
- Да ты что, мама? Что я могу от тебя скрывать? – смеясь и обнимая её по крепче, старалась не показывать своё состояние Наташа, но, видя, что от матери трудно что-то скрыть, решила пойти с ней на откровенный разговор:
-  Мама, а ты мне всегда всю правду говорила?
А как же, доченька. Разве я могу тебя обманывать? Ты у меня сейчас самый дорогой человек. Вот отца когда с фронта ждала, он был для меня самым дорогим человеком, а сейчас мы тебя каждый год ждём, когда ты к нам приедешь, поэтому сейчас для нас самый дорогой человек это ты.
- Нет, мама, я тебя о серьёзном спрашиваю.
- А я тебе серьёзно и говорю, - вдруг, она забеспокоилась. Неужели давно забытая её тайна разгадана дочерью. – А почему ты об этом спрашиваешь?
- А так.
- Нет, доченька, здесь что-то не так. Я чувствую, что здесь что-то не так.
Аганя села на ступеньку крыльца, у неё опустились руки. Рядом с нею села Наташа. Она обняла её за плечи и попросила:
- Мам, расскажи мне, как всё это было.
- Так ты вон о чём. Ну, что ж? Прости меня, но я не хотела, чтобы ты была несчастлива в своей жизни. Сейчас ты взрослая и тебе самой легче обо всём судить.
И Аганя рассказала ей обо всём, что не смогла сказать раньше. А закончила так:
- Теперь, доченька, ты знаешь всю правду. Поступай с нами как желаешь, но родней вас у нас никого нет. Уйдёшь, обиды держать не будем, но сделаешь нам очень больно.
- Ты о чём, мама? Да разве я смогу какую-то тётку сменять на тебя? Никогда в жизни! – и она крепко, крепко прижала её к себе.

- Вот ведь как, сынок, жизнь может перехлестнуть судьбы людей, - закончила рассказ моя мать.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Картина -
Наталья Суворова "Мать и дочь"


Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #7 : 22/07/12 , 11:38:31 »


П  О  Е  З  Д  А


В 1983 году подошла моя очередь на обмен квартиры. Большой нужды в обмене я не испытывал, так как крыша над головой у моей семьи была, а заключалась она в двухкомнатной квартире в доме постройки хрущёвских времён скорейшего решения в стране жилищных проблем.
В  настоящее время многие, как могут, надсмехаются над этим жильём. Хорошо смеяться, когда кто-то за тебя вырастит хлеб и испечёт булку. Но представьте себе разрушенную войной страну, когда миллионы семей жили в домах барачного типа, в которых в зимнее время температура воздуха опускалась ниже нулевой отметки, в то же время, не имея никаких удобств. Согласились ли вы переехать в изолированную квартиру, где зимой тепло, имеется отдельная маленькая кухня, ванная с горячей водой, хотя совмещённая с туалетом? Мне представляется, навряд ли кто отказался от такой квартиры. И из опостылевших бараков люди переезжали в эти квартиры, радовались и справляли новоселье с выпивкой и песнями. Я тоже с семьёй из четырёх человек жил в такой квартире полезной площадью в 28 квадратных метров. Дети были не взрослые, чтобы мешать нашей жизни в этой квартире. Я, наоборот, был счастлив и радовался, что так всё хорошо складывается: у меня есть семья, работа, квартира. Притом квартира была расположена по улице Федосеенко, невдалеке от Механического завода, где я работал, и куда я добирался на костылях, не пользуясь общественным транспортом. Утром вставал, сына провожал в школу, дочь отводил в детский садик, а сам спокойно шёл на работу. И это всё было рядом, и расстояния измерялись сотнями метров.
Первые года, когда я записался в очередь на расширение жилой площади, я не очень-то следил за её передвижением. Знал, что очередь движется, но ждать всё рано долго, несмотря на то, что завод иногда в год сдавал в эксплуатацию почти по три восьмидесятиквартирных жилых дома. Но вот и моя очередь вошла в первую сотню. Значит должно быть скоро новоселье. Было радостно на душе, но в то же время что-то тревожило, и это «что-то» вылилось наружу, когда пригласили в завком и объявили, что можно готовиться к новоселью. Я жил недалеко от завода, и всё было рядом, а дом, в котором я должен получить квартиру, строился на Химмаше, откуда, в силу моих физических возможностей, было трудно добираться до работы.
Своими переживаниями я поделился с Матвеевым Серафимом Михайловичем, председателем заводского комитета профсоюза.
- Как же решить твою проблему? – задумался он и предложил. – Знаешь что? Сходи на  приём к Ракову Вадиму Михайловичу, возможно, он договорится с Горсоветом обменять твою жилплощадь поближе к заводу. Такое иногда допускается.
Записался я на приём к директору завода. Вадим Михайлович с пониманием отнёсся к моей просьбе и велел передать Матвееву, чтобы он подготовил соответствующие документы, но к решению этого вопроса подключил и партком завода. Я был рад, что директор завода и председатель заводского комитета профсоюза так отнеслись к решению моей проблемы.
Дом, в котором я должен получить жильё, сдали в эксплуатацию и справил новоселье, а я стал ждать и тревожиться, как будет решаться мой вопрос.
Первым с выделенной жилплощадью меня поздравил секретарь парткома Жильцов Александр Иванович. Я шёл на обед в заводскую столовую. Он, идя на встречу, остановил меня и порадовал:
- Можешь идти смотреть свою квартиру. Девятиэтажка по улице Богдана Хмельницкого, третий корпус, на втором этаже, пятая квартира. В эксплуатацию пока не сдали, идёт отделка, но письмо горсовета лежит в завкоме, можешь сам почитать.
Проглотив свой обед, я поспешил в завком, чтобы удостовериться в правоте слов Александра Ивановича, хотя знал, что обмануть он меня не может. Серафим Михайлович показав мне горсоветовскую бумагу, объяснил, где нужно искать мой дом. На следующий день я уже побывал на стройке, объяснив прорабу цель своего появления. Он открыл дверь моей квартиры и показал её комнаты. Квартира была трёхкомнатная, светлая с удачной планировкой. Она мне понравилась. Получив в горжилуправлении ордер на вселение, я не стал, как многие из вселявшихся, производить различные доделки и переделки, которые оставили за собой строители, а тут же пригласил своих друзей. Они за полдня управились с моим переселением, а другие полдня посвятили расстановки крупной мебели по местам, и за каждый угол решили поднять в честь новоселья тост, но оставив некоторые углы неосвещёнными до следующей встречи. Когда уже изрядно стемнело на улице, оставили счастливых хозяев одних.
Я уже упоминал, что квартира была трёхкомнатной. Одна из комнат, с лоджией, выходила на южную сторону во внутренний двор. Зал с балконом и вторая спальная комната на северную сторону, где стоял предназначенный для сноса одноэтажный барачного  типа деревянный дом с размешённой в нём поликлиникой. За этим домом, разделяя Рабочую улицу на две части, был расположен железнодорожный переезд.
Проводив товарищей и уложив детей, наконец-то я решил отдохнуть, чтоб забыть все треволнения, которые были связаны с получением квартиры и переездом. Не дожидаясь жены, которая была занята уборкой посуды с торжественного стола, раздевшись, я блаженно растянулся посреди широкой койки, раскинув руки и закрыв глаза, наслаждаясь тишиной. В таком положении я пролежал несколько секунд, как что-то нарушило моё блаженство. Этим «что-то» оказались сигналы с железнодорожного переезда, оповещающие о приближении железнодорожного состава. Прошло ещё некоторое время, и по рельсам прогромыхал состав, одновременно вызывая дребезжание стёкол в моём окне. Затем грохот поезда смолк, стёкла успокоились, оставляя на некоторое время сигналы с переезда. Я встал и взглянул в окно на переезд, где светился красный мигающий сигнал, затем он загорелся зелёным светом и издававшиеся звуки смолкли. Я снова лёг на койку, но не прошло и десяти минут, как всё вновь повторилось, лишь с той разницей, что состав шёл не со стороны Рузаевки в сторону вокзала, а в противоположном направлении, но шуму от этого было нисколько не меньше.
Прежняя квартира моя по улице Федосеенко была расположена в тихом месте. Там не было никакого движения, и покой нарушить мог лишь утром дворник, убирая с тротуара  метлой мусор, и я с благодарностью вспомнил о той квартире.
Движение поездов по железной дороге не прекращалось всю ночь. Я, так и не заснув, если не считать некоторую дремоту в перерывах движения, пришёл на работу.
- Ну, как? С новосельем тебя? – встретив на работе, спросил меня Серафим Михайлович.
- Да, с новосельем, - вяло ответил я.
- А чем недоволен? – поинтересовался он, видимо сердясь на мою неблагодарность, проявившуюся в моём плохом настроении.
Я ему посетовал на поезда.
- А что ты хотел? Страна трудится, работает. Хочешь, чтоб производство остановилось, и весь транспорт останавливался на ночь? Нет уж, друг, привыкай. Здесь завком тебе не помощник.
Привыкать, так привыкать. И я стал привыкать. Неделю на работу я ходил сонным, не выспавшимся. Старался высыпаться в субботу и воскресенье днём, так как всё время появлялись другие шумы от автотранспорта, от радио, от соседей, от прохожих на улице, и это всё сливалось в один несмолкаемый шум, в котором растворялся шум от проходящих поездов. Он уже не вызывал его отторжения в организме, но ночью всё в основном смолкало, и оставались лишь звуки от сигнала на железнодорожном переезде и шум проходящего поезда с дребезжанием в конных стёклах, которые постоянно нарушали мой ночной сон.
Но организм человека ко всему адаптируется. Со временем я тоже стал свыкаться с этими звуками и, уже прислушиваясь к ним, стал относиться к ним более-менее равнодушно.
Прошло несколько лет. Я уже на пенсии. Механический завод растерял былую славу как флагман мордовской индустрии и кузница высококвалифицированных специалистов по металлообработке, а также руководящих кадров республики. Мы пережили короткий андроповский всплеск, горбачёвскую перестройку, гайдаровскую шоковую терапию, черномырдинскую стабильность, но никак не можем пережить ельцинскую обещаловку в улучшении нашего жизненного уровня.
С каждым периодом всё реже и реже стали слышатся в ночной тиши сигналы с железнодорожного переезда о приближении железнодорожного состава, и стук его колёс о чугунные рельсы, а в настоящее время оно прекратилось почти совсем, не считая лишь пассажирских поездов.
Заснув, тревожно просыпаешься среди ночи и вслушиваешься в ночные звуки, не запищит ли сигнал на железнодорожном переезде. Послышится шуршание автомашин о дорожный асфальт запоздавший автомашины, сворачивающей с Рабочей улицы на улицу Богдана Хмельницкого, и снова всё смолкнет. Тревожная и печальная тишина. Видимо, страна перестала трудиться, а производство остановилось.
Но душа не хочет привыкать к этой тишине, и с тревогой ждёшь, когда же снова в ночной тишине заслышатся  сигналы с железнодорожного переезда и монотонный стук колёс железнодорожного состава о чугунные рельсы и дребезжание стёкол в моём окне, чтобы спокойно заснуть под их усыпляющие звуки.
Но, тщетно. Не работает страна. Не работает железная дорога. Какая нелепая бессонница.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #8 : 22/07/12 , 11:40:42 »


С  Г  Л  А  З


Антонина Игнатьевна, захватив подойник и добрый кусок ржаного хлеба, отправилась в хлев, где в ожидании вечерней дойки находилась её любимица Ночка. Ломоть хлеба Антонина Игнатьевна считала необходимым атрибутом вечерней дойки и была уверена в том, что, прежде чем от кого-то требовать что-то, необходимо сначала самой одарить, а затем уже пользоваться дарами другого. Ночка стояла на обусловленном месте в ожидании дойки и лакомства. Завидев хозяйку, не сходя с места, она потянула свою голову в сторону хозяйки. Антонина Игнатьевна, гремя подойником, приговаривала:
- Ночка, Ночка, умница моя. Сейчас я тебя угощу хлебушком, а ты мне за это дашь молочка ведёрко, которым я напою твоего сынка – Мишутку. Добрый у тебя телок, весь в мать.
Скормив ломоть хлеба, хозяйка подставила поближе к Ночке деревянную скамеечку, сработанную ещё её покойным отцом, затем, смазав вымя, принялась за дойку. Нагрубшие соски были сами готовы лить молоко, ощутив прикосновение к ним руки хозяйки. И вот тугие струйки молока ударились  в дно подойника, покрывая его пышной пеной. Одно движение рук, второе, третье, и тут хозяйку охватило недоброе предчувствие в поведении своей любимицы, которая, как обычно, вместо того, чтоб стоять спокойно, стала переступать ногами.
- Стой, Ночка, стой, - уговаривала её хозяйка. Тут ей вспомнилась, Грушка, жена бывшего лесничего Кузьмы, которые в посёлке среди населения слыли не добрыми людьми.  Их даже многие побаивались. Кузьму за гаденькие поступки, которые он проделывал по отношению к мужикам, работая лесничим, а жену его Грушку, как человека, которая водила дружбу с нечистой силой и легко могла наложить сглаз на скотину. Все сторонились её и боялись даже разговора с ней. А получилось как-то неожиданно. Игнатьевна и не заметила, когда она провожала утром Ночку в стадо, как из-за спины послышался ласковый голос Грушки:
- Как, Игнатьевна, много твоя Ночка даёт молока?
- Не жалуюсь, - ответила она спокойно, и только когда Грушка ушла далеко вперёд, вдруг вспомнила про её коварные штучки, и уже, наверное, с опозданием попробовала снять её порчу тремя плевками через левое плечо.
И вот, видя неспокойное поведение своей Ночки, вновь перед ней предстала Грушка со своим вопросом:
- Как, Игнатьевна, много твоя Ночка даёт молока?
Она стала корить себя за то, что вступила с Грушкой в разговор, и в то же время уговаривала Ночку, чтоб та стояла спокойно и сердилась, что Ночка не внимала её словам. А когда уже выдоила пару сосков и решила приняться за вторую пару, Ночка неожиданно так взбрыкнулась, что, ударив ногою в подойник, опрокинула его наземь и выбежала из хлева наружу.
- Ах ты, пропади пропадом! – в сердцах произнесла Антонина Игнатьевна, но, опомнившись, перекрестилась, подняла пустой подойник с земли и вышла с ним наружу к Ночке. Та, глядя на хозяйку лиловыми глазами, попятилась задом и, взбрыкнув ногами, выбежала на улицу. Антонина Игнатьевна, протянув руку вперёд, стала её подманивать к себе:
- Ночка, Ночка, - стараясь подойти поближе, чтобы извиниться перед ней за недобрые слова и приласкать её. Но Ночка, всё также глядя на хозяйку, снова взбрыкнулась и подалась в сторону школы, которая стояла на возвышенном месте, а сзади её расстилался отлогий берег оврага, густо поросшего берёзовой порослью. «Бог с тобой, - подумала Антонина Игнатьевна. – Ночевать придёшь, никуда не денешься».
Она с подойником отправилась к своей подруге Нюрке, попросить молока для телка Мишки. В том году Ночка, отёл у который был в марте – апреле месяце, почему-то «поднялась» поздно и отелилась только в конце мая. Телок хоть был добрым и упитанным, но ещё слишком мал, а чтобы он шёл в рост, ему требовалось ещё материнское молоко.
Нюрка, налив в подойник молока, подтвердила догадку Антонины Игнатьевны:
- Это только из-за Грушки. Ой, не добрый у неё глаз! А голосок-то, какой ласковый, и не подумаешь, что на такое способна, а вот подишь ты. Ни одного года не пройдёт, чтоб на чью-нибудь корову сглаз не наложила.
И начала, словно летопись, перечислять по годам, когда и на чью корову налаживала сглаз эта самая Грушка.
Напоив телка и не дождавшись возвращения Ночки, Антонина Игнатьевна стала уже больше корить себя, чем Грушку за слова, которые она, не подумав, бросила в сторону Ночки:
- Ах, ты! Пропади ты пропадом.
А, ведь, и на самом деле может пропасть. Уже со всех сторон леса на посёлок выползали ночные сумерки. Она вошла в избу и стала кликать внука:
- Васька! Ты где? Аль не слышишь? Свет хоть включил бы. Ночка пропала, поискать надо.
Но голос её безответно застрял в сумеречных углах. Она нашарила на стене выключатель и включила свет. В избе не было никого. Её четырнадцатилетней внук единственного сына Степана, приехавший к ней на летние каникулы из города, не дождавшись её возвращения от бабки Нюры, ушёл с такими же друзьями в соседний посёлок. Там они у недостроенного сруба собирались для ночного времяпровождения с танцами под магнитофон, а также на свидание с Таней, с которой у него нарождалась первая любовь

II.

Степан отпуск свой обычно проводил у себя на родине, предпочитая лесную глушь цивилизованным курортам, хотя, как работник обкома имел возможность взять путёвку в один из лучших курортов Кавказа или Крыма. Его сотрудники подшучивали над ним, прозвав лесовиком, имея в виду, что любовь к лесу ему передалась по наследству от отца, который был одним из преданных служителей леса. А он шутил над ними:
- А вы, мужики, только по-честному, можете серого дятла отличить от сороки? Вы видели его когда-нибудь?
- Видел, я видел, - утверждал один из них.
- В краеведческом музее, - издевался  над ним Степан, и принимался хохотать. – Как вы можете любить страну, когда не знаете прелестей природы своего родного края? Едите, чёрт знает куда, задыхаться от жары, когда здесь, рядом можно пьянеть от одного озона, чем глотать какую-то бормотуху.
- Дикарь, лесовик, - обзывали они его.
Но не только любовь к лесу, чистота воздуха и действительная свобода влекли его в свои родные места. Необходимо было помочь матери заготовить сена, чтобы она смогла содержать свою Ночку, дров на зиму, чтобы было тепло в её избе, срубленной ещё его дедом Игнатом и поставленной в посёлке, после переезда их с кордона. Его отец, бывший фронтовик, работая лесничим, сильно застудился и от воспалившихся ран скончался в сельской больнице. А ещё здесь был его сын, Васька, которому тоже было необходимо отцовское внимание.
Тепло обнявшись с матерью, он взглянул на рядом стоящего Ваську, у которого на губах остались отметины от ночных Танькиных поцелуев, усмехнувшись, пошутил:
- Ну, что, орёл, не приглянул себе ещё невесту?
«Вот батя даёт. Ничего не скроешь», - подумал Васька, прикрывая губы рукой, вяло заметил:
- Не до них.
- А почему такие пасмурные? Возможно, я не во время приехал?
- Во время, как раз во время, - замахала руками мать. – Беда у нас, Ночка пропала. Ждём тебя, отдохнёшь  с дороги, да вон с Васяткой пойдёте по лесу, пошукаете. Одного-то боюсь отпускать, как бы не заблудился, а у самой ноги уже не годятся.
И начала Антонина Игнатьевна рассказывать сыну, как Грушка сглазила Ночку, и как она её обругала, а та и в самом деле пропала.
- Ну, ты мать, даёшь. Как же она могла сглазить? И слова твои здесь ни причём, - стараясь успокоить мать, хотел переубедить её Степан. – Здесь что-то другое.
- Вот так всегда ты, со своим атеизмом ни во что не хочешь верить. А вон Нюрка-то, чай больше твоего знает, у скольких она скотину попортила. И все так про неё говорят, зря-то говорить не будут.
Степан внимательно выслушал мать и понял, что его доводы всё равно не поколеблют её убеждений, проговорил:
- Ну, что ж, доставай мою робу, пойдём искать Ночку. Про волков-то здесь как, не слышно, не шакалят?
- Да, вроде, в этом году спокойно, - отозвалась мать.
- А бубенчик не потеряла?
 И бубенчик всё также весит на шее. Утром-то я вдоль леса прошлась. Свой-то я б узнала бубенчик, он вон, какой заливной. Но нет, не услышала я его. Как в воду канула, а может и волки, - с тревогой высказала догадку мать, - всякое может быть. Вы по оврагам-то повнимательней поглядывайте.
Через час Степан, облачившись в одежду, удобную для ходьбы в лесу, с Васяткой отправились на поиски Ночки, наказав ему, чтобы тот шёл поодаль и не терялся из вида. Они обследовали один овраг за другим, путаясь в траве и спотыкаясь о валежник. Он отыскал несколько свежих барсучьих нор. Останавливались, прислушивались, стараясь услышать звон бубенчика, который был привязан на шеи Ночки, но напрасно. После нескольких часов ходьбы они вышли к болоту, и тут Степан вспомнил о своей первой попытки борьбы с бюрократизмом. Отец его, когда пришёл с фронта домой, был восстановлен на работе лесником на тот же участок, откуда был призван на фронт, но где хозяйничал ненавистный в округе всеми мужиками, Кузьма Козин. Тот тоже был участник войны, но пробыл там всего три месяца, а вернулся домой по ранению в руку, без двух пальцев. Про него шла молва, дескать, такое ранение, он подстроил сам, чтобы живым вернуться домой. Так ли это было, но мужики вздохнули с облегчением, когда узнали, что лесником работать вновь будет отец Степана. Кузьма Козин на отца в душе затаил страшную обиду на всю жизнь и возрадовался, когда получил весть о его смерти. Он снова принял этот участок. Снова мужики стали стонать от его хамства. Он изматывал душу у любого, когда необходимо было решить вопрос хоть с покосом, хоть с заготовкой дров. «Приди утром, - скажет он к обратившемуся к нему человеку, а сам куда-то скроется. И так заставлял буквально ловить себя за руку, а тот опять заявит: «Ты что, один, что ли у меня? Вас вон сколько. Освобожусь, решу, - и опять скроется с глаз. «Пусть побегают, - делился он своими мыслями с женой Грушей, и его лисье лицо озарялось счастьем, - а то совсем не признавали, когда меня освободили от работы, а оно вон как опять повернулось. Я их заставлю повертеться вокруг меня, ещё и руку целовать будут», - испытывая удовольствие, радовался он. Мужикам делать было нечего. Жалобы должного эффекта не имели, да и жалобой скотину не накормишь.
И вот, Степан, видя, как Кузьма измывался над его матерью с выделением ей, как вдове лесника, покоса, ещё двенадцатилетним подростком, решил на него управу искать в райкоме партии, у Ефимии Давыдовны. С сочинённым детским умом заявлением, пройдя пешком несколько десятков километров, оказался, как ему показалось, чуть ли не в царских департаментах, где секретарша, сидя за столом с печатной машинкой, объявила, что Ефимия Давыдовна его принять не может из-за занятности, и попросила заявление оставить у неё.
- Не могу, - ответил ей Степан.
- Почему? – недоумённо спросила секретарша.
- Пока будите рассматривать, сенокос кончится. Мне нужно решить вопрос сегодня.
- Но ты у неё не один, у неё целый район.
- Пусть район ждёт, а я не могу, - заупрямился Степан.
В это время открылась дверь, и на пороге появилась строгая, но как показалось Степану, с добрыми глазами, женщина.
- А что этому молодому человеку надо у нас? – глядя на взволнованный вид Степана, спросила женщина.
- Да вот, говорю ему, оставь заявление, рассмотрим и дадим ответ, а он говорит, ему срочно надо.
- Раз надо, тогда проходи, - она широко открыла дверь кабинета и пропустила Степана вперёд. Сев за широкий стол, попросила:
- Ну, что ж? Рассказывай, молодой человек. Только не волнуйся И не бойся.
- Я не боюсь, - заявил Степан и, протянув ей своё заявление, стал ещё на словах объяснять цель своего прихода.
- Да, - произнесла Ефимия Давыдовна, - ты, говоришь, его фамилия Козин? Никак руки до него не дойдут. Есть у нас на него жалобы, ну ничего разберёмся, а пока вот моя подпись, подойдёшь к нему, и пусть попробует только отказать. На чем сюда ехал? – поинтересовалась она.
- Пешком.
- Неужто пешком? В такую даль. Сейчас постараемся подыскать тебе попутчиков, - пообещала она, но Степан встал и твёрдо заявил:
- А вы не беспокойтесь, с этим делом я сам могу управиться.
- Молодец! – похвалила она его. – Молодец, что защищаешь мать. А кто тебе писал заявление?
- Сам.
- Грамотно. А учишься как?
- На пять.
- А это уже совсем молодец. Нам грамотные люди нужны, - во второй раз похвалила его Ефимия Давыдовна.

Когда Степан к вечеру добрался до дома и предстал со своим заявлением перед Кузьмой, то тот, прочитав его, нахмурился, а затем с упрёком обратился к Степану:
- Молодой, а жизнь начинаешь с жалоб. Нехорошо поступаешь, напраслину возводишь на честного доброго человека. А, ведь, комсомолец, наверное, уже. Ты вот скажи мне, разве я отказывал твоей матери в покосе? Где это видно? А ты здесь об этом пишешь прямо. Вот встречу Ефимию Давыдовну, так и скажу ей, что ты лгун.
- Хватит, - оборвал его грубо Степан. – Ты прямо скажи, выделишь нам покос или нет?
- А как же. Обязательно выделю. Он вам по закону положен. Пусть мать завтра пораньше ко мне придёт, чтоб дома застать меня.
Степан вырвал из его рук заявление и с радостной вестью помчался к матери, гордясь своей самостоятельностью.
Кузьма действительно выделил покос, и как раз около того болота, где стоял сейчас Степан. Они в тот год выбились из сил, чтобы отсюда доставить сено до дома. Хорошо, что помог тогда ещё живой дед Игнатий, да мужики из посёлка, которые в память об отце сделали доброе дело, но мать из-за тяжёлой работы после покоса проболела почти целый месяц.
- Ты, папка, устал? – прервал его размышления Васятка. -  Давай присядем. Пирожок съедим, мне бабушка в карман сунула.
- Давай, - согласился Степан, глядя на заросшее березняком и рогозом болото, где когда-то добывали торф.
После непродолжительного отдыха Степан предложил искать Ночку в том месте, где когда-то располагались бараки для сезонных рабочих по заготовке торфа, а ныне из-за ненадобности заброшенном месте. Они зашагали в том направлении и минут через сорок заслышали звуки бубенчика, который зазвенел и смолк. Они остановились и стали прислушиваться. Бубенчик снова подал сигнал, и они направились в его сторону и через несколько минут вышли к поляне, густо поросшей травой, где ещё виднелись остовы заброшенных бараков. Не вдалеке от них паслись три коровы, отбившиеся от стада, среди которых находилась и Ночка. Она, почувствовав недоброе, оторвалась от еды и, раздувая ноздри, повернула голову в их сторону. Васятка, с криком: «Ночка, Ночка!» - и верёвкой на изготовке, бросился к ней, но Ночка издала звук тревоги, мотнув головой, брыкнула от них в сторону, не подпуская к себе. Степан рванулся ей на перерез, но та, опять взбрыкнулась, почуяв за собой охоту, стала искать спасительное место в стаде, от которого они отбились. Как ни пытались Степан с Васяткой накинуть на её рога верёвку, так из их затеи ничего не получилось. Пришедший на помощь пастух посоветовал:
- Пущай пасётся, а то так всё стадо распугаем. Я послежу за ней, а вечером со стадом вернётся домой.
Антонина Игнатьевна, с тревогой ожидавшая их у дома и завидев идущих их из леса одних, ещё больше расстроилась и поспешила им на встречу с вопросом:
- Что? Неужели не нашли?
- Нашлась, - отозвался Степан, - да вот только домой не захотела идти.
- Да это двое мужиков корову не смогли споймать? – успокоенная вестью, упрекнула она сына. – Нет, Степан, не получится из вас настоящих мужиков, как твой отец.
- Это почему же? – обиделся на мать Степан. – Разве я не мужик. Вроде в Обкоме у первого секретаря числюсь не на плохом счету.
- Это у секретаря в Обкоме может и на хорошем счету, а что толку-то от вас? Молока что ль больше стало? Говорила тебе не езди в город, здесь работы хватает.
- Ну, ты, мать, даёшь! Опять за старое. Придёт Ночка, куда она денется?
- Знамо, придёт, - отозвалась мать. – Только вот заманю ли её во двор. Уж больно слова ей нехорошие высказала.
- И ты думаешь, из-за этих слов она не явится во двор? Что, человек, что ли она? Что она в словах-то понимает.
- Понимает, Степан, ещё как понимает. Скотина говорить только не умеет. Вот она тебе в руки не далась, думаешь спроста это? Потому что чует, что ты не настоящий хозяин.


III

Думая о происшедшем и не сердясь на мать за упрёки, понимая её любовь к себе и желание её, чтоб он жил рядом с ней, Степан вспомнил о Михаиле Назаровиче, старом ветеринарном фельдшере, которой давно уже находился на пенсии и проживал в соседнем посёлке. в который по вечерам сбегал от бабушки его Васятка. Он открыл свой чемодан, извлёк из него бутылку «Старки», сунул её в карман робы и направился к выходу.
        - Это куда ты? – вопросом остановила его мать.
- Да так, прогуляюсь.
- Отдохнул бы,  и так уже, наверное, нагулялся. Ноги-то с непривычки, поди, гудят.
- Вот, мать, даёшь. Ты думаешь, я в городе только в кабинете и сижу. Да иной день, особенно в посевную, так по колхозным пашням набегаешься, что ухайдакаешься не меньше, чем на сенокосе. Я привычный, ноги ещё крепкие, а вот по знакомым местам пройтись хочется, - не обозначив цели своего выхода, высказался Степан.
Подходя к дому Михаила Назаровича, он заметил, как тот длинной палкой, с роготулькой на конце, ворошил ею расстеленное для просушки сено. Заметив Степана, остановился, слепо всматриваясь в его фигуру, а затем радостно произнёс:
- Никак Степан Иванович. Хорошо, что не забываешь родные места, а то некоторые, как уедут, то канатом не затянешь, город им, что мёд.
- А я, по-честному, скучаю, - признался Степан.
- Вот и переезжал бы сюда.
- Нельзя, работа у меня другая, там тоже кому-то работать надо.
- Это я так, к слову, - пошёл напопятую Михаил Назарович. – Ты ж мужик башковитый, весь в отца, такие там нужны.
- Передохни, Михал Назарович. – предложил ему Степан, - дело у меня к тебе есть.
В это время на крыльце дома показалось любопытное лукавое девичье личико. Таня, внучка Михаила Назаровича, заслышав разговор деда, выбежала на крыльцо, с кем это он ведёт разговор, но, увидев отца Васятки, засмущалась и вновь скрылась в избе, встав у окна так, чтобы было слышно их разговор.
- Ну, так что ж, давай отдохнём, - приставляя роготульку к изгороди, согласился Михаил Назарович. – Мать, слышь, гость к нам!
Догадавшись, почему позвал свою жену Михаил Назарович, Степан попытался остановить его:
- Михал Назарович, не надо этого. Я вот с собой прихватил, а вот лучок свеженький да хлеба ломоть не помешало бы. Здесь на крылечке и обговорим обо всём.
- Звал что ли? – показалась тучная фигура жены Михаила Назаровича и, увидев Степана, замахала руками, - Батюшки, гость-то какой! Не обижай. Проходи давай в дом. В кой века-то. Я счас, - и засуетившись, принялась на веранде накрывать на стол, послав Танюшку в огород за зеленью.
После всех добрых и приятных воспоминаний Степан поведал о цели своего визита:
- Посмотреть Ночку надо, а то мать, бог знает, на что грешит. Грушку ругает, что она её сглазила, и себя мучает упрёками, что обругала её недобрыми словами. Никак  не успокою.
- Вечером приду, - согласился Михаил Назарович, - посмотрим, что с ней.
Когда Степан покинул их дом, Таня, сгорая от любопытства, сразу обратилась к деду:
- Это с чего-то приходил к нам?
- Как чего? Сватать, - пошутил Михаил Назарович.
- А кого? – сначала не поняв шутки, переспросила Таня.
- Как кого? Разве ты у нас не невеста?
- Он что, с ума спятил?
- И я ему так сказал, что до невесты ты ещё не доросла.
- Да ну тебя, дед. Вечно у тебя неуместные шуточки, - надув губы, сбежала с крыльца Таня.
- Ух, коза! – крикнул ей вдогонку дед. – Сегодня опять наш дом сторожить будите?


IY

Пастух, подгоняя стадо к посёлку, как ни старался наблюдать за Ночкой Антонины Игнатьевны, но всё же проследил тот момент. Когда стадо проходило мимо березняка за школой, как та, вдруг метнулась в него и скрылась за берёзками, да так, что даже бубенчик, привязанный на её шеи не подал об этом сигнала. Пастух даже сам удивился такому явлению. Он только что глядел в её сторону и отвернулся от неё на какие-то доли секунды, чтобы поправить своё снаряжение, и этого было достаточно, чтобы она исчезла с глаз. Он стал неумело оправдываться перед Антониной Игнатьевной и посоветовал искать свою Ночку в березняке. На этот раз искать её отправились, вроём, в сопровождении Михаила Назаровича, но она так спряталась за поросль березняка и, слыша рядом шуршание ног и голос хозяйки, стояла, не шелохнувшись и не выдавая себя.
- Вот что, - предложил Михаил Назарович, - завтра прихожу к вам пораньше, и когда стадо будут здесь прогонять, проследим за ней. А ты, - обратился он к Васятки, - будете с Танюшкой не спать, меня чтоб во время разбудить. Скоро сватьями будем, - подмигнул он Степану.
- Не знаю, - поддержал шутку Михаила Назаровича Степан. – Навряд ли Танюшка за такого охламона замуж пойдёт.
- А вы много-то не базарьте, - насупив лицо, проронил Васятка.
Утром, как ни в чём небывало, когда стадо на выпас проходило мимо березняка, из него вышла Ночка и бодро зашагала вместе со стадом. Михаил Назарович подал сигнал Антонине Игнатьевне, чтобы она зовом не выдала своё присутствие. Дойдя до места выпаса, Антонина Игнатьевна, пряча за спину верёвку и, протянув вперёд руку с ломтём хлеба, направилась в сторону Ночки. Та, подняла голову и стала ноздрями втягивать воздух. Она чувствовала запах хозяйки, хотела метнуться от неё, но запах ржаного хлеба остановил её. Протянув морду к хозяйке, аппетитно зачмокала губами, в это время на её рогах оказалась верёвка. Почувствовав недоброе, она мотнула головой, копытом наступила на ногу хозяйки и метнулась в сторону, но Антонина Игнатьевна, превозмогая боль в ноге, не выпуская из рук верёвки, переступая ногами, старалась удержать её. В это время на помощь к ней поспешили мужчины, преградив Ночке путь к бегству, ухватив её за рога. Та, видя своё безвыходное положение, или больше жалея хозяйку, послушно встала, нервно передёргивая шерстью.
- Ночка, Ночка, - ласково называя, стал её обследовать Михаил Назарович, но только стоило ему дотронуться до вымени, он тут же понял причину её поведения.
- Понятно, - проговорил он. – Мастит. У неё вымя воспалёно. Ты, Антонина, её доишь, а у неё страшные боли. Ну, ничего, это мы вылечим, - пообещал он.
- Ну, вот, мать, а ты мне не веришь. Без причин ничего не бывает, - высказал своё рюзиме Степан.
- Ну, что, Василий, пойдёшь ко мне в зятья? – вновь стал шутить Михаил Назарович. – Отец тебе не правду говорит, что Танюша за тебя замуж не пойдёт. Любит она тебя, я ведь ночью-то слышу, как вы воркуете. Раны ноют у меня, вот я и не сплю.
- Дедусь, а вы не смейтесь, а то опять вам нагрублю. А за вчерашнее, вы уж извините меня.
- Ничего, Васятка, мы тоже молодые были, и над нами шутили, и мы грубили, а потом поняли, что без шуток жить тяжело. Шути, пока живёшь, лишь больно не делай человеку, - на серьёзе проговорил Михаил Назарович.

_______________________________________________________________

Фото: Елена Шовкопляс - http://photographers.com.ua/pictures/show/41800/

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #9 : 23/07/12 , 10:21:16 »


УТЕРЯННОЕ ПОКОЛЕНИЕ

Сейчас многое можно услышать о не так давних былых событиях в нашем Отечестве, которые произошли на протяжении двадцатого века. И это в основном о Великой Октябрьской революции и о Великой Отечественной войне. Сколько пишущих столько и мнений о тех временах. Каждый старается осветить события, так сказать, со своей колокольни, а нередко и на заказ. В этом разнообразии сознательно или подсознательно столько возведено искажения, и всё для того, чтобы новое поколение ввести в заблуждение и заставить его жить и работать в угоду вновь обозначенной паразитической элиты. Жаль это поколение, которому придётся разгребать Авгиевы конюшни, чтобы выйти на истинный путь. Но мой рассказ не о том, а об утерянном поколении, которое с не меньшим героизмом, чем в прошедшей войне, с полной отдачей сил и энергии, в борьбе с невидимыми врагами, с косностью и рутинностью и пр. пр. негативностью взялись за восстановление народного хозяйства, а вернее нашего бытия, которое по времени своего развития было задержано Великой Отечественной войной. И вот это поколение, взвалившее на свои плечи неимоверный труд, полностью исключено из Истории Отечества. Вроде и не было этого периода и тех людей, которые бурлацкими лямками тянули Отечество на широкую дорогу Истории для его процветания.
Случайно недавно в словаре С.И. Ожегова наткнулся на слово «Рвач». Этому слову там дано такое определение – Человек, который, в ущерб общему делу, стремится извлечь из своей работы как можно больше личных выгод. Так это же о нашем нынешнем времени, к чему приучают людей государственные мужи, пришедшие во власть. Это означает, что в нашем государстве укоренилась эпоха рвачества. В сознании всплыла память о встречах, которые произошли в разное время с интересными людьми. Встречи эти происходили в больницах.
Словно атаман, продвигается по коридору седовласый, с крупными чертами лица, коренастый, с широкой костью в плечах, с пружинистыми, натруженными руками, с жатыми пальцами в огромные кулаки, человек, внимательно всматриваясь по сторонам.
Появление его в отделении сразу привлекло внимание всех, и около него стало группироваться сообщество больных, готовых порассуждать о житейских делах.
- Я людей узнаю сразу, по виду, и могу определить, на что каждый способен. Вот вы – шофёр, - указывает он на сидящего против него татарина, - но в свой колхоз я бы тебя не взял. Ты бы его сразу растащил. Воровал ведь? Только честно признавайся.
- Было мал, мал, - соглашается с ним Айса Яналиевич. – Без этого нельзя было.
- Вот видишь? А у меня не воровали. Я своим колхозникам за работу платил.
Тридцать лет Пётр Фёдорович Макаров проработал бессменно с марта месяца 1948 года сначала председателем колхоза им. Кирова, Ромодановского района. В 1950 году к колхозу присоединили ещё два колхоза: «Молодые всходы» и «им. Ворошилова» и переименовали в колхоз «Первомайский». А до этого в 1942 году  молодым парнем был призван на фронт. Первый бой с фашистом принял в 1943 году на Курско-белгородской дуге и дошёл до Вены. Был ранен, но удачно, без повреждения костей. Фронт не покинул, остался в строю. Кстати, сейчас шрамы от ранения за таковое считать не желают, вроде этого ранения и не было. Затем принимал участие в боях с Японией. Домой демобилизовался в 1947 году и жизнь свою связал с родной землёй – кормилицей. Работал бригадиром, был секретарём партийной организации, а затем избрали председателем колхоза.
- Ни перед кем не унижался, говорил всюду правду-матку в глаза, за что некоторые и не любили, потому что не гнулся перед ними. Мой один колхоз давал столько продукции, сколько иной район в Мордовии не давал. Только дойного стада держал 1200 голов. Удой? Средний удой 2400 литров. Свиней до 1200 голов. По 140 свиноматок было, пчёлосемей по 430. Урожайность свыше 18 центнеров не бывала. На наших землях и это божья благодать. Я, ведь, чистых паров не держал. Скультивировал, засевал клевер, добавляю овёс, глядишь, зелёной массы для дойного стада на полгода хватит. А какой корм! И азотных удобрений не надо, клевер делает своё дело. Распахал и к осени засевай озимые. К каждой земле приспосабливаться надо, надо её чувствовать, тогда и она отдачу даст. Для наших угодий семипольный оборот самый подходящий.
- А что сейчас мешает так работать?
- А я отколь знаю? – не хочет делиться своими мыслями Пётр Фёдорович. – Ты думаешь, правда, что на селе сейчас пьяницы да лодыри?  Так иной пьяница может четверых заменить, его лишь во время остановить надо и дать ему направленность. Был у меня один комбайнёр, он пятерых заменял. Запьет, бывало не во время, я его в больницу чуть ли не под замок дня на два, потом посажу на комбайн и глаз не спускаю. По три-четыре нормы за день давал, и комбайн у него никогда не ломался. Вот он и пьяница, - делает заключение Пётр Фёдорович.
В одно время его представляли к званию на Героя Социалистического труда, но ограничились награждением орденом Ленина, а затем наградили орденом Октябрьской революции. И это не считая фронтовых наград.
- Смотри не напиши где-нибудь об этом, - предупреждает он меня. – Это ни к чему, главное, чтоб люди тебя уважали. Когда уходил из председателей, предлагали уехать жить в город, квартиру давали. Предупреждали, как бы чего не случилось, всё-таки столько лет работал председателем, а люди, ведь, разные. А я твёрдо заявил, что мне своих людей бояться нечего. Я как оставил председательство, новый руководитель в погоне за урожайностью порушил занятые пары, началось сокращение поголовья коров, затем свиней, порушил пасеку, и пошло всё на развал.
- А почему оставил председательство?
- Что об этом говорить? – он задумывается на долго. – Заболел. Миокард сердца.
Мне представляется, что он что-то скрывает, не договаривает. Я пытаюсь вызвать его на откровенность, но не получается.
- Будешь ещё писать чепуху разную. Об этом не стоит, - машет он рукой и уходит от разговора.

С Вдовиным Константином Кирилловичем меня свела тоже больница. После вечерних процедур как бы всё замирает, и больным представляется возможность подумать о своём бытие. Заложив руки за спину, по коридору, убивая время, прохаживается коренастый, среднего роста один из больных.
- Скучаем?
- А что поделаешь? Время настало наше такое. Мечтать нам уже не о чем. Время, когда мог трудиться на общее благо, ушло безвозвратно. А это для меня огромная потеря, теряется смысл жизни.
Он проходит ко мне в палату и усаживается удобней на предложенный стул.
- Вот размышляю о своей деревне. Выберешь время, пройдёшься до боли знакомым местам и становится обидно, когда из-за беспредела и браконьерства уже не встретишь где-нибудь у осинника красавца лося или дикого кабана, которые ещё не так давно составляли гордость родного края. Но ещё обиднее становится от услышанного из средств массовой информации, что наше отечественное сельскохозяйственное производство не сможет обеспечить отечество продуктами питания. И это при наших неограниченных возможностях. Вспоминается время, когда Анатолий Иванович Березин, бывший первый секретарь Мордовского обкома партии, пригласил меня из Якутска, где я работал директором пенькозавода, возглавить колхоз им. Жданова в село Пуркаево, носящего имя нашего прославленного земляка. Тяга к родным местам пересилила все блага, которые я имел в Якутии. Нелёгкое хозяйство досталось. Опираясь на людей, болеющих за общественное хозяйство, год от года колхоз стал наращивать производственную мощь. Только пахотной земли было 2420 гектаров, заливных лугов 395 гектаров, и вот уже в колхозе стало до 1300 голов крупнорогатого скота, из них 380 дойных коров, свиней 1200, овец до 1130 голов, разведена пасека на 130 пчелосемей. Бычков держали на откорме до 400 голов с выходом мяса до 450 килограмм от каждой головы. В работе помогала политическая закалка, которая приобреталась, учась в республиканской трёхгодичной сельхозшколе по подготовке председателей колхозов, откуда со второго курса был направлен в Ульяновскую межобластную совпартшколу.
В 1981 году по просьбе своих земляков пришлось оставить колхоз им. Жданова и перейти на работу в родное село Дубёнки и стать председателем колхоза «Большевик», где я был председателем до уезда в Якутск. Колхоз не имел больших достижений. Урожайность 7-8 центнеров при 2600 гектарах пахотной земли. Крупнорогатого скота было до 500 голов, свиней 300 голов. Снова работать пришлось с подбора и расстановки кадров, жёсткой работой с нерадивыми людьми. Прошли годы, когда по состоянию здоровья оставляя в 1992 году колхоз, в нём было 3200 голов крупнорогатого скота, 1200 свиней, 1100 овец, две пасеки по 130 пчелосемей, каждая из которых давала до 15 центнеров товарного мёда. Времени прошло не так много, но перестройка своё взяла. Крупнорогатого скота осталось 200 голов, овцеферма ликвидирована, а пчёлосемей осталось около двадцати. Посевная площадь пахотной земли сократилась на 20%. Из-за нерадивости сельского руководства только у индивидуальных хозяйств до 40% коров остались яловыми. А сколько из-за этого потеряно товарного мяса?
С болью в сердце смотришь на развалившиеся животноводческие фермы, с которых шифер с крыш растащили односельчане, и торчат остова конструкций железобетонных ферм. С таким отношением к селу действительно по продуктам питания мы стали зависимыми от западного производителя, и, как скупому, за это приходиться платить дважды.
Сельского труженика необходимо растить с младенческих лет. Это одна из труднейших отраслей народного хозяйства. Но вы посмотрите, кажись на безобидную телепередачу для детей, где они могут без особого труда заработать миллионы. А где же передачи об истинных тружениках села. Лёгкий хлеб бывает только на телепередачах, в поле он добывается потом и трудом добросовестного труженика. Пора менять государственную политику в отношении села, начиная с верхов.
После я узнал, что Вдовин Константин Кириллович «Заслуженный работник сельского хозяйства МАССР», имеет две Почётные Грамоты Президиума Верховного Совета МАСС, Почётную Грамоту Президиума Верховного Совета Якутской АССР (Республики Саха), награждён орденом «Знак почёта», медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 г.г»., награждён в 1946 году, и является Ветераном труда.

Как-то одно несчастье привело меня на Ключерёвское кладбище. Проходя между памятниками, на меня с фотографии глянуло до боли знакомое лицо, под которой была надпись: Тюрин Пётр Александрович. Вросшее в землю и покосившееся надгробье. Пахнуло послевоенным детством, когда этот человек, пришедший в село Анненково Ромодановского района, вывел лежащий на обеих лопатках местный колхоз в миллионеры. В колхозе были вновь построены животноводческие фермы, построен клуб, была футбольная команда, и было при нём ещё многое, что вселяло уверенность селу в завтрашний день.
В настоящее время стали появляться разговоры о патриотизме, подрастающему поколению пытаются вновь прививать чувства патриотизма к своему Отечеству, к своему народу, но патриотизм должен иметь корни. Патриотизм – это не слова, затасканные и оплёванные негодяями, а это повседневные, черновые дела, на которых возрастает величие Отечества, которые делали такие люди, как Макаров Пётр Фёдорович, Вдовин Константин Кириллович, Тюрин Пётр Александрович и многие, многие другие, которые по своей натуре и по своему понятию не могли стать рвачами. Но их смысл жизни вытравлен не только из жизненного обихода, но и из памяти народной. Если мы хотим растить патриотов, то необходимо по примеру отрядов поисковиков по местам сражений в Великой Отечественной войне по восстановлению имён и захоронению бойцов, павших в этих сражениях, начать среди юного поколения движение - каждому в своём городе или селе по восстановлению людской памяти о людях, которые когда-то жили рядом и делали дела во благо Большой и Малой Родины. Чтобы в каждом населённом пункте была заведена Книга памяти, куда по представлению юных следопытов и по решению схода граждан заносились бы имена достойных памяти народной, а к их могилам возлагали цветы. Необходимо в периодической печати открыть в их память рубрики « Они жили рядом и делали великое дело».

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Картина - З.Пичугин. Колхоз в работе.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #10 : 23/07/12 , 10:22:06 »


КУКИШ С МАСЛОМ

После многолетнего стояния демократических сил в России против народа, когда, наконец-то все преобразования, с которыми так охотно поделился свободный западный мир совместно с самыми западными Соединёнными штатами Америки, за пределами которого начинается дикий восток, были втиснуты бесповоротно и окончательно в ширь и в глубь всей России, когда безработица, одно из благ социальных гарантий прозападного демократического общества, достигла необходимого уровня, когда образование в ней для молодой поросли стало свободным, сугубо индивидуально-выборным и окончательно платным, а обслуживание жилого фонда было переведено на самоокупаемость и стало прибыльным для владельцев фирм обслуживающих этого самого жилого фонда, когда, наконец-то, было покончено со всеми привилегиями, которые нещадно внедряли в своё время коммуняки, начиная с закона о ветеранах и прочих защитников какого-то отечества и разных ликвидаторов ( из каких только кладовых они могли черпать деньги на эти цели?) всплыл вопрос, и он не мог не всплыть, и не простой вопрос, который в пылу экономических и политических баталий, как на местном, а также и общероссийском уровне, остался где-то сбоку, который не хотели замечать и не замечали в силу каких-то обстоятельств как псевдопатриотические, а с ними и право-внепатриотические силы, но этот вопрос стоял, созревал и ждал, когда же, наконец-то, общественность повернётся к нему лицом и поставит его ребром, поведёт по нему дискуссии, откроет парламентские слушания какую ему занять жизненную позицию в построенном демократическом обществе. И как я уже сказал, это был не простой вопрос. Он касался одной из самых распространённых во все времена на Руси привилегий, которую раздавали бесплатно,  налево и на право и прямо в глаза, не требуя взамен никакого мизера, легко и свободно произнося довольно-таки слащавым голосом: «А вот тебе кукиш с маслом!»
И вот, когда было покончено со всеми привилегиями, наконец-то обратили внимание, как быть с таким обстоятельством?  Или его тоже отменить со всеми привилегиями и прекратить раздавать бесплатно, установив определённую таксу, с того, кто его будет раздавать, или оставить как реликвию и раздачу его производить повсеместно.
Для окончательного решения этого вопроса правительство разработало проект закона и внесло его на внеочередное рассмотрение в Государственную Думу.
Спикер Госдумы, представляя этот проект на рассмотрение, предупредил своих коллег, что он, по просьбе президента, должен быть рассмотрен, не выходя из стен Думы, сразу в трёх чтениях и срочно передан в Совет Федерации. При его прочтении разгорелись дебаты. Правые в основном согласились с правительственным вариантом закона «О кукише с маслом», но решили внести ряд изменений, в особенности в сущность самого понятия этой привилегии и внести трактовку с разделением отдельно  по кукишу и отдельно по маслу, а в конечном итоге их разделить по отдельным категориям. А так как во все времена привилегия кукиша была привилегией народа, то эту категорию и закрепить за народом на вечное пользование, а с маслом пусть разбирается в наказание за плодовитость всевозможное чиновничество в купе с мэрами и главами всевозможных администраций, вплоть до кремлёвско-президентской.
Но коммунистическое меньшинство Думы, которое никогда не шло на компромисс с большинством правых, набирая себе политических очков, вошло в сговор с ещё меньшим меньшинством, т.е. с яблочниками, тем самым, заблокировав кворум, и, не учитывая интересы народа, наотрез отказалось от разделения кукиша от масла, не оставляя никаких шансов для народа, потребовала этим законом передать эту совокупную привилегию вновь нарождённой буржуазии.
Государственная Дума, не найдя внутри нужного консенсуса, решила этот вопрос вынести на всероссийский референдум. Но в стране через полтора года подпирали выборы новой Думы, а затем и самого президента. А так как Дума, не подумав о том, что может возникнуть такая ситуация по рассмотрению закона о кукише с маслом и приняла закон о запрете всякого рода референдумов за два года до начала таких выборов, забыв о существовании конституции, решили через Совет Федерации, в виде исключения попросить самого президента своим указом назначить (если нельзя, но очень хочется) проведение всенародного Российского референдума.
В Совете Федерации посчитали, что в Думе действительно есть умные головы, коль по такому важному вопросу нашли такое единственное разумное решение, передали всю документацию в администрацию президента. К вечеру вся документация уже лежала на столе у президента.
Президент, дабы не повторять прежних оплошностей по принятию жизнеопределяющих законов, касающихся каждого жителя России, как это случилось с земельным, трудовым и прочими кодексами, по которым без их согласия живут в настоящее время россияне, набравшись мужества, решил перешагнуть через им же подписанный закон о запрете референдумов и подписал свой указ о проведении референдума по закону о кукише с маслом, назначив днём его проведения в последнее воскресенье наступающего месяца.
Страна забурлила, народ воодушевился и закипел, наконец-то почувствовав свою значимость и беспомощность властных структур в решении жизнеобеспечивающих вопросах.
Коммунисты по этому вопросу в своём ЦК традиционно решили организовать всероссийский митинг. Лозунгом этого митинга, вопреки всем предшествующим, которые требовали привилегий только для трудового народа, в этот раз изменили своей традиции и потребовали этим лозунгом привилегию отдать классу имущих. Лозунг их гласил буквально следующее: «Кукиш с маслом – буржуазии и их власти!» Их во всех средствах массовой информации разносили в прах и в пух праволибералисты и леволиберальные партии, которые заклеймили коммунистов, как предателей интересов трудового народа, и заявляли, что кукишем с маслом коммунисты распоряжаться не имеют морального права, ибо это завоевание не красного Октября, а оно в России перешло по наследству от самого царя – батюшки. А так как царя-батюшки пока нет, а народные интересы, которые он провозглашал и притворял в жизнь в настоящие время отстаивают их партии, поэтому только они могут им распоряжаться, и требовали оставить кукиш с маслом за народом.
Правительство, прослышав и задумке коммунистов, тут же внесло в Думу проект закона, запрещающего разного рода митинги по вопросам, выносимых на референдум за год до его проведения. Дума, углядев в этом проекте закона резон, тут же приняла его в трёх чтениях, тем самым, лишив всех политических партий всевозможных давлений на свободное волеизъявление народа.
Россияне жили и питались мыслями о предстоящем референдуме, о «Кукише с маслом».
Семен после полуночи лежал на деревянной койке с открытыми глазами и пристально всматривался в темень потолка, пытаясь найти в ней правильный ответ на вопрос, выносимый на референдум, когда из соседней комнаты неожиданно донёсся до него ласково-томительный голос его жены Анастасии. Такой интонации в её голосе он не слышал вот уже несколько лет, ведя отсчёт от начала преобразовательных реформ.
А услышал он буквально следующее:
- Семён, слышь-ка, спишь что ли?
Заслышав её голос, дрожь пробежала по его телу, и, если раньше он пробуждал в его организме удивительное желание немедленно оказаться рядом с ней в постели, то в эту ночь он испытал испуг, ибо природный инстинкт самопроизводства, после проводимых реформ, переродился в инстинкт самосохранения. Он хотел промолчать, притворившись спящим, но кто-то изнутри невольно выдавил из него:
- Чево нужно?
- Обязательно, что ли должно быть что-то нужно? – на его вопрос ответила своим вопросом Анастасия. – Вечно у тебя в голове какие-то не такие мысли.
- Почему ты считаешь, что у меня не такие мысли? Для каких таких целей ты меня будишь после полуночи?
- А о чём это ты?
- О чём, о чём? Всё о том же.
- Вот, именно, всё о том же. Все вы, мужики на одну колодку деланы, и об одном только думаете, а я поговорить с тобой хочу совсем о другом.
- А я-то думал…, - не договорив, признался он жене, - меня, ашен –то в дрожь бросило. Стареть я стал, Анастасия.
- Да нет, что ты, Семён, я сама-то уж не молодая, только вот референт покоя не даёт, не знаю, как и быть с ним.
- Да не референт, а референдум.
- Какая разница, референт, аль референдум, всё равно спать не даёт. Вроде и не молодая. Чего беспокоиться-то? А вот, подишь, ты, мысли разные в голову лезут.
- А я, ведь, тоже о нём думал. Мне всё-таки думается, свой голос следует отдать за масло без кукиша. Кукиш-то пусть они его себе оставят, а масло нам. Пусть, хоть помаленьку достанется, глядишь, и спать стали б вместе почаще. Как думаешь?
- Что тут думать-то? Наше дело женское. Куда иголка, туда и нитка.
Семён не заметил, как за разговором он перебрался в пастель к Анастасии и, не найдя консенсус по референдуму, обнялись друг с другом крепко уснули.
С раннего утра ещё до открытия участков по проведению референдума народ осаждал их здания для выражения своей воли. В проведении референдума были задействованы все избирательные комиссии, на которых лежала ответственность по его результату, а по его правильному выражению у них был , за все проводимые демократические выборы, накоплен огромный опыт. Волеизъявления народа тут же выдавалось на компьютеры, данные которых передавались на центральный пункт, где на огромном мониторинге, мелькали цифры с данными на текущий момент. Всё это по эфиру передавалось на экраны телевизоров каждому жителю страны. К десяти часам утра стало ясно, что преобладающее большинство населения отдавало предпочтение двум поставленным ответам;
1. За народом оставить масло без кукиша;
2. За народом закрепить кукиш с маслом.
С утра, когда на Дальнем Востоке и на Северных территориях голосование подходило к концу, превосходство было на стороне второго ответа. Аналитики этому явлению давали объяснение тем, что в эти районы масло завозят очень редко и жители надеются, что с кукишем он будет завозиться регулярно.
Но вот на мониторинг стали поступать данные с традиционно красных поясов, и масло без кукиша по голосам догнало масло с кукишем, но Москва и Петербург вновь внесли дисбаланс в пользу масла с кукишем. Все ждали результатов с Западных районов и Калининградской области. В какой-то момент они выровнялись и шли один к одному. К двадцати двум часам Россия замерла в напряженном ожидании. Голос диктора торжественно объявил об окончании голосования, и у всех на экранах телевизоров против этих двух ответов выписались одинаковое число цифр, пятьдесят на пятьдесят процентов. Но экран моргнул, и против второго вопроса внизу засветились зелёным цветом буквы: «и один голос». Диктор торжественно огласил результат голосования: «В результате проведённого референдума народ, в перевесе в один голос, высказался, чтобы за ним на вечные времена оставить традиционно российскую привилегию; «Кукиш с маслом!»
Семён с Анастасией, находясь у телевизора, укоряли себя в том, что утром так крепко спали и не догадались своими мыслями поделиться с соседями. Тогда бы на один голос впереди оказался их ответ. О том же думали и их соседи.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #11 : 23/07/12 , 10:22:53 »


ТЁТЯ  АГАНЯ

Обычно в женский день принято писать о женщинах-врачах, педагогах и людях других профессий, которые по служебному долгу несут добро другим людям. Но мне хочется рассказать о простой крестьянке, которую помню всю свою сознательную жизнь и любил, как родную мать. Это бывшая жительница с. Анненкова Ромодановского района Гришина Агафья Карповна. Или просто тётя Аганя, которую недавно мне пришлось хоронить. Умерла она своей смертью, но были в её жизни моменты, когда она ради другого человека могла принести в жертву собственную жизнь.
…Радостный, но в то же время трудный для страны 1945 год. Мой отец, возвратившись с фронта, в августе вновь избирается председателем сельского совета и секретарём партийной организации. Село в тяжелейшем положении. Надо ставить на ноги колхоз, называемый тогда «Красный коломенец». Одним из бригадиров полеводческой бригады работал Болтунов Иван, который своим поведением, как нынешние рэкетиры, держал всё село под своим контролем. Одно только его имя на жителей наводило страхи ужаса. Отец настоял на освобождении его из бригадиров. И вот дважды неудавшиеся попытка Ивана Болтунова убрать отца со своей дороги выстрелами из огнестрельного оружия обернулась для семьи другим несчастьем. В ночь на 7 ноября наш дом охватил пожар.
- Котовы горят! – всё село оповестила Шабалова Ольга, случайно увидевшая, что поджёг совершил Болтунов Иван. – Это Болтунов их поджёг,- оповещала она спешивших на помощь людей.
Но вот на пожаре появился сам виновник и при многих свидетелях заявил Ольге:
- Не прикусишь язык – сама с домом сгоришь!
И при расследовании причины пожара Ольга действительно стала отрицать увиденное.
Нас, четверых малолеток, почти нагишом отец вытащил через разбитое окно. Мы, дрожа от холода, с ужасом взирали на свой горящий дом.
- А ну-ка, быстрее ко мне! – ласково скомандовала тётя Аганя и проводила в свой дом, если можно так называть старую избу на 30 квадратных метров, где кроме печи стояли голландка и кровати для хозяйки и её двоих детей.
От избы остался один остов, а семья из восьми человек оказалась без крыши над головой.
- Не горюй, Дуня, от беды не спасёшься, а пережить её можно, – уговаривала мою мать тётя Аганя. – Размещайтесь у меня. В тесноте да не в обиде.
И мы разместились в её доме, занимая ночью всю имеющуюся площадь дома, а счастливчики оккупировали печь.
Только после того, как весной вновь перебрались в своё кое-как обустроенное жильё, тётя Аганя рассказала матери, какой опасности она подвергалась, приютив нас у себя.
- Три раза он меня встречал в потайных местах с угрозой поступить со мной также, как с вами, если я буду держать вас у себя. Но я, хоть и ёкало моё сердечко, сказала твёрдо:
- Что хошь делай, а эту семью буду держать у себя, пока не отстроят свой дом. Соседки пугали, боялись, что могут сгореть вместе со мной, но не послушала я и их.
Мать со слезами благодарила её за доброе сердце и очень мужественный поступок, лишь добавила:
- Не была бы я на тебя в обиде! Знаю, Аганя, как это тяжело. Спасибо, что не бросила меня в это тяжёлое время.
Это только один эпизод из её долгой жизни, несущей добро людям. Мог бы рассказать, как эта женщина учила меня обхаживать лошадь, умело её запрягать, правильно уложить в рыдван сноп, чтобы с меньшими потерями довезти его до молотилки. И не советовала сильно огорчаться и тратить свои нервы на злых и недобрых людей:
- Попробуй не обращать на них внимания, и тем более не надо ругаться с ними. Это бесполезно. Злой становится злым, а дурак – дураком. Они ведь и так в жизни обижены самими собой, лишившими себя счастья доброты и сочувствия. Поэтому они, как правило, из-за этого и умирают чаще раньше положенного срока, - и перечисляла таких злых людей, рано ушедших из жизни. Я не изменил ни названия места событий, ни имён, ни фамилий, ибо подлецы должны называться подлецами и по прошествии многих лет. А память о добрых, бесстрашных людях должна жить в сердцах до конца наших дней и передаваться будущим поколениям.
Сегодня, когда в нашем обществе так много трусости, малодушия и предательства даже среди мужчин, очень важно учиться у таких простых людей, как моя тётя Аганя.

P.S. Этот рассказ напечатан в газете «Наша правда» №3 за 2002 год. Хочу внести некоторое уточнение. Замуж тётя Аганя выходила дважды. В первое замужество фамилия её была Гришина. От этого брака у неё двое детей: Нина и Леонид. Муж погиб на фронте, и она выходила замуж второй раз за Каракулова Алексея. Родом он был из Сибири, Прожили они совместно несколько лет. Дети их умерли в раннем возрасте, и из живых не осталось никого. Потом Алексей уехал на свою родину в Сибирь, оставив ей свою фамилию. В селе она оставалась Гришиной, а на её могиле в с. Анненкове на памятнике написано: «Каракулова Агафья Карповна».



Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #12 : 23/07/12 , 10:23:23 »


КАЖДОМУ  СВОЁ

Каждый должен заниматься своим делом: Рэкетир собирать дань, ленивый молиться богу и просить милостыню, болтун заседать в думах и Госсобраниях, артист развращать молодёжь, политик народу пудрить мозги, изворотливый торговать, а работяга зарабатывать на хлеб деньги и кормить всех тунеядцев.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #13 : 23/07/12 , 10:24:10 »


ДОПОЛНЕНИЕ К ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ПЕРЕДАЧЕ
В ПРОГРАММЕ «ВРЕМЯ» О СУДЕБНОЙ РЕФОРМЕ.


Идёт совершенствование судебной реформы, успешно внедряются суды с участием присяжных заседателей, где заседателями являются не профессиональные юристы. А цивильные люди и приговор выносят не по законам, а по понятиям.
Так недавно в Саратове в деле об убийстве произведённым с изуверским извращением, двое молодых людей были приговорены судом присяжных один к полутора годам, а другой к одному году заключения с отбыванием в колонии общего режима. Осуждённые были рады. Теперь очередное убийство можно совершать через полтора года, а возможно и ранее, если их помилует губернатор Саратовской области Аяцков.

Hrizos

  • Гость
Re: Борис Николаевич Котов
« Ответ #14 : 23/07/12 , 10:24:49 »


ВОЗРОЖДЕНИЕ

- Ты что ж это такая грустная сидишь. На тебе даже лица нет. Аль случилось что?
- Да вот думаю…
- А ты много не думай, а не то пристанет кто-нибудь, вроде инфаркта, аль ещё хуже, наподобие склероза. Сейчас по радио слышала, что они вроде молодеть стали, а нам как никак уже за семьдесят…А всё-таки о чём думаешь-то? Глянь-ка на себя, позеленела вся.
- О чём, о чём? Как же тут не думать? Они о нас думают, и о них кому-то тоже надо подумать.
- Это о ком же ты? О внуках что ли? Мои, например, обо мне вспоминают, когда мне пенсию приносят, а твои с тобой живут. Тут о тебе и думать не надо. Увидел почтальона в дому, значит пенсия на столе. Сейчас только они её носят, а так на какой дьявол и почтальоны нужны?
- Внуки, внуки. Разве о них дума. Сейчас нужно думать о тех, ни кто пенсию приносит, а кто нам её даёт, а то пропадём мы без них, как мухи в заморозок. Враз придумают дефолт, и нет пенсии
- Чего? Чего?!
- Дефолт.
- Это вроде морского побоища что ли? Мы ж от моря далеко живём.
- Там флот, а это дефолт. Это такая штука, что и на море и на суше достанет, как гарпуном по заду, враз за бортом окажешься.
- А думой-то поможешь что ли?
- А зачем её тогда создали?
- Кого?
- Да Думу. Мы ещё депутатов туда избирали. Забыла что ли? Ты, видать, свой склероз уже подцепила.
- Ты про Государственную Думу что ли? Вот нашла о чём думать! Да там государственные люди сидят, не тебе чета. Сначала научись строить пирамиды, вроде «МММ» или «Упёр-Инвест»
- Не «Упер-Инвест». А «Хопёр - Инвест».
- Какая разница, с какой буквой тебя грабанут, всё равно наши деньги ихними станут.
- Да не о них я думаю, а о губернаторах разных, вроде Лужкова. А вчера показывали рангом пониже, районного пошиба. И вот гляжу на них, вроде бы места разные занимают, одни выше, другие пониже, а формой все одинаковые, уши вроде на шее растут, а шея с плечами ровняться начинает. Живот – пять точей на брюки должно уходить и только на подтяжках, а иначе стандарт на ремни раз в пять удлинять надо. Пухнут наши благодетели. А от чего? Не иначе как от забот о нас. И вот я гляжу и думаю, не дай бог, такие умирать будут. Это какой же нужно для них заказывать гроб. Это сколько же кубов древесины надо на одну гробину?
- Да, теперь понятно, почему тебя в зелень бросило. А, слышь-ка, а их, возможно, в эдаком случае ссужать начнут. Наука-то куда шагнула! Сейчас клонирование в моде. Вот от них и будут материал на клонирование брать. Это во сколько же раз можно население увеличить! А то некоторые тревогу забили: «Русские вымирают, русские вымирают!... Ни хрена подобного!