Автор Тема: Юрий Жуков. «Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933-1937 гг.»  (Прочитано 650 раз)

0 Пользователей и 2 Гостей просматривают эту тему.

Онлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава шестнадцатая

1 мая 1937 г. страна в двадцатый раз отмечала праздник военным парадом и демонстрацией трудящихся в Москве, на Красной площади. Особенность данного дня в краткой, общедоступной форме традиционного приказа выразил нарком обороны К.Е. Ворошилов. Говорил он только о положении в стране: «Победы социализма записаны ныне в великой Сталинской конституции СССР, открывающей новую полосу в строительстве советского государства. Сталинская конституция СССР знаменует собой расцвет подлинной советской демократии, еще более тесную связь всех трудящихся масс с органами советской власти, обеспечивает еще более широкое и всестороннее участие их в управлении своим собственным государством» [1].

Об ином аспекте ситуации поведал в пространной, на полосу, статье «Единство международного пролетариата — высшее веление переживаемого момента» генеральный секретарь ИККИ Георгий Димитров. Выражая оценку положения в мире, не столько свою, сколько узкого руководства, он прозорливо предсказал то, что действительно произошло через два месяца в Азии, через десять и шестнадцать месяцев в Европе. Начал он с самого главного, самого тревожного:

«Вся международная обстановка в настоящий момент находится под знаком лихорадочной подготовки фашизмом нового передела мира путем захватнической войны. Гитлер усиленно готовит удар против Чехословакии, уничтожение которой как самостоятельного государства, согласно фашистской концепции, необходимо для «умиротворения Европы». Германский фашизм готовит поглощение Австрии… Японская военщина со своей стороны всячески старается разбить демократическую оппозицию у себя дома, чтобы с тем большей агрессивностью напасть на китайский народ». Перейдя к непосредственным задачам пролетариата, Димитров сознательно напомнил, повторив, суть решений VII конгресса Коминтерна:-

«Главное теперь заключается в том, чтобы, укрепляя дальше единство рабочего класса в национальном масштабе, найти общий язык, общую платформу, обеспечивающую возможность пролетариату выступать единым фронтом в международном масштабе, своевременно сосредоточивать свои главные силы на тех участках борьбы против фашизма, которые являются наиболее важными в каждый данный момент».

Димитров, несомненно, учел более чем годовую практику народных фронтов Франции, Испании и особенно — борьбы в поддержку испанского республиканского правительства. Именно потому ему пришлось осудить позицию лидеров Второго и Амстердамского интернационалов, упорно отклоняющих предложения компартии Испании и ИККИ о совместных действиях в защиту испанского народа. Кроме того, Димитров вынужден был принять во внимание то, что происходило в СССР: августовский и январский процессы, февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б), обвинившие Троцкого и троцкистов во всех смертных грехах. И на основании такой четко выраженной позиции сформулировал четыре «необходимо» в их принципиальной последовательности.

1. «Сосредоточить борьбу против главного врага, против ударного кулака реакционной части крупной буржуазии — против фашизма».
2. «Обуздать находящихся в рядах рабочего движения врагов единого фронта».
3. «Дать самый решительный отпор всем, кто ведет клеветническую кампанию против СССР».
4. «Ведя борьбу против фашизма, бить со всей беспощадностью по его троцкистской агентуре».


Наконец, в качестве своеобразного дополнения и в виде явной уступки коммунистам-ортодоксам, Димитрову пришлось вспомнить, но лишь в конце статьи и весьма бегло, еще и о пятой «необходимости» — борьбы с реформизмом [2].

Ворошилов, обращаясь к красноармейцам и командирам РККА, лишь единожды вспомнил о троцкистах. Вспомнил только для того, чтобы значительно повысить ценность новой конституции, принятию которой, как следовало из текста приказа, те яростно сопротивлялись. Димитров, давая установку мировому коммунистическому движению, также сказал о троцкистах, и опять же лишь по ассоциации — всего лишь как об агентуре главного противника — фашизма. И Димитров, и Ворошилов использовали понятие «троцкизм» как условное, обобщенное обозначение не конкретного врага, а всего, что мешало тогда продвижению вперед; как ставший ритуальным, просто привычным риторический прием. Не более того.

Но трудно представить, что член ПБ и генеральный секретарь ИККИ высказывали собственные, ни с кем не согласованные взгляды, лишь случайно совпавшие. Несомненно, подобная оценка троцкизма как явления уже малозначительного, практически ушедшего в прошлое, была отражением общего мнения узкого руководства на конец апреля. Это лишний раз подтверждает стремительное изменение оценок событий, происшедших через двое суток в Испании.

…Начиная с осени 1936 г. в Каталонии, ставшей автономной республикой (провинцией) с собственным правительством — генералидад, решающую роль в политической и экономической жизни играла анархо-синдикалистская профсоюзная организация — Национальная конфедерация труда (НКТ). Она установила практически полный контроль над национализированными ею же промышленными предприятиями, сельскохозяйственными кооперативами, возникшими как результат аграрной реформы, над органами местного самоуправления. Итогом этого явилось своеобразное двоевластие, при котором и генералидад, и органы центрального правительства присутствовали в Каталонии чисто номинально. Не довольствуясь достигнутой властью, анархо-синдикалисты рассматривали свои достижения как первый этап социалистической революции, настойчиво стремясь перейти ко второму — установлению классического либерального коммунизма, да еще в масштабах всей Испании. Стремясь добиться именно такого развития событий, они противопоставляли себя коммунистам, по их мнению, партии порядка и этатизма.

Один из лидеров НКТ, Лопес, выражая взгляды наиболее экстремистской части конфедерации, многозначительно заявил на митинге, состоявшемся 20 сентября 1936 г. в Барселоне: «Имеется одна партия, которая хочет монополизировать революцию. Если эта партия будет продолжать свою линию, мы решим ее раздавить. В Мадриде находится иностранный посол, вмешивающийся в испанские дела. Мы его предупреждаем, что испанские дела касаются лишь испанцев» [3].

Лопес имел в виду компартию Испании и советского полпреда М.И. Розенберга.

Однако другие, более популярные лидеры НКТ, Гарсиа Оливер и Буэнавентура Дуррути, выступали за единство с компартией, без чего, по их мнению, нельзя победить в борьбе с франкистами, делали все возможное, чтобы не допустить открытой конфронтации с КПИ. Эту же позицию разделял и Коминтерн [4].

Положение стало меняться к худшему начиная с 26 марта 1937 г., после того как анархо-синдикалисты вышли из Генералидад. Несколько смягчился конфликт 16 апреля, с формированием нового правительства автономной Каталонии, но уже спустя четыре дня конфронтация возобновилась. Произошли стычки анархо-синдикалистов, использовавших броневики, артиллерию и пулеметы, с правительственными частями. Только 8 мая, ценою пятисот убитых и тысячи раненых, удалось прекратить братоубийственный вооруженный конфликт [5].

Информация о событиях в Каталонии, поступавшая в Кремль, скорее всего, поначалу была неопределенной. Возможно, просто выглядела таковой для Сталина, потому что исходила лишь из одного источника — от начальника Разведупра Генштаба СП. Урицкого, ибо М. Кольцов в это время находился в Москве. Советские газеты сообщили о боях в Барселоне только тогда, когда исход оказался предрешенным, — 6 мая. Но поместили телеграммы не ТАСС, а нейтральные — французские агентства Гавас, под заголовком «Выступление анархистов против Каталонского правительства», что соответствовало истине. 9 мая, когда мир на улицах Барселоны был полностью восстановлен, «Правда» опубликовала материал своего собственного корреспондента Е. Тамарина, в котором впервые ответственными за барселонские события, помимо ВКТ и ФАИ, была названа еще и протроцкистская ПОУМ. 10 мая очередную корреспонденцию Тамарина «Правда» опубликовала под кричащим заголовком «Испанские троцкисты — враги народного фронта» и сопроводила ее еще одним, столь же тенденциозным материалом — «Решение всеобщего рабочего союза об исключении троцкистов из профсоюзной организации». 11 мая «Правда» дала еще два материала откровенно пропагандистского характера: информацию «Испанская печать требует суда над троцкистами» и статью редактора международного отдела Б.Д. Михайлова «Троцкистско-фашистский путч в Барселоне».

В тот же день, 11 мая, официальный представитель ИККИ в Испании Стоян Минев (он же И. Степанов, он же Морено), со своей стороны, дал схожую оценку событий в Каталонии. Если в информации, датированной 7 мая, организаторами вооруженного выступления он назвал только анархистов, то теперь всю ответственность за кровопролитные бои он возложил на ПОУМ. Заодно отметил: «Испанские троцкисты представляют собой организованный отряд пятой колонны Франко» [6]. Иными словами, он повторил и конкретизировал характеристику, данную Димитровым троцкистам в статье от 1 мая.


Что же произошло в Кремле, почему столь стремительно и радикально изменились и оценка, и объяснение им барселонских событий? Почему ПОУМ, выступавший под лозунгом «Победа рабочих и крестьян Испании возможна лишь как победа социалистической революции», без каких-либо оснований не только сделали практически единственным ответственным за путч, но еще и представили «фашистской агентурой»?

Ответы на эти вопросы кроются в той политике, которую в соответствии с новым курсом проводило узкое руководство СССР. Еще в 1934 г. полностью отказавшееся от ориентации на признанную утопичной идею мировой революции, оно делало все возможное, дабы максимально дистанцироваться от любых выступлений леворадикалов. Так произошло в дни Венского и Астурийского восстаний, так было с Китайской советской республикой, вынужденной самоликвидироваться под давлением Москвы, так было и с восстанием в Бразилии и походом революционной «колонны Престоса». Теперь самым важным для узкого руководства было доказать свою непричастность к любым действиям радикальных партий и организаций Испании. Ведь мировое общественное мнение, равно в демократических и фашистских странах, все еще пыталось не просто связать их с Коминтерном, то есть с СССР, но и представить доказательством якобы сохранившихся агрессивных замыслов Кремля, желания его установить полный и безраздельный политический контроль над Пиренейским полуостровом. Отсюда и проистекала кратковременная растерянность узкого руководства, проявившаяся в дни Барселонского путча, что ярко продемонстрировала советская пресса. А вслед за тем последовало настойчивое стремление Кремля не просто демонстративно отстраниться от каталонских событий, но и представить их враждебными именно Советскому Союзу, не один год ведущему борьбу с тем самым троцкизмом, который якобы и подтолкнул барселонцев на баррикады. Однако такая вполне естественная для узкого руководства позиция привела к непредсказуемым, страшным по своим итогам последствиям, но только уже не в Испании, а в самом СССР. Она позволила Ежову вместе с НКВД воспользоваться ситуацией и начать собственную большую игру, первые признаки которой отчетливо проявились 11 мая.


В тот день «Правда» опубликовала — вместе с «Известиями», «Красной звездой», рядом других центральных газет — сообщение «В Наркомате обороны». В нем извещалось о создании военных советов при командующих военными округами, а также о важным перемещениях в высшем начсоставе Красной армии. Командующего войсками Киевского военного округа И.Э. Якира переместили на ту же должность в Ленинградский, И.Ф. Федько из Приморской группы ОКДВА в Киевский, П.Е. Дыбенко из Приволжского в Сибирский. Одновременно был смещен с должности замнаркома М.Н. Тухачевский, направленный командующим войсками Приволжского военного округа, а на его место в НКО назначен Б.М. Шапошников, до того командующий войсками Ленинградского военного округа. В последних двух перемещениях и крылась суть данных кадровых решений: они проводились только с одной целью — понижение Тухачевского в должности, отправка его из столицы в далекий провинциальный город.

Но не менее важной была и первая часть сообщения, по которой восстанавливался жесткий партийный контроль над начсоставом армии. Ведь отныне не только командующие войсками округов должны были все свои решения согласовывать с политработниками. «В отмену существующего порядка», в дополнение к структуре уже действовавших политуправлений и политотделов, подчинявшихся Политическому управлению РККА, на деле являвшемуся отделом ЦК ВКП (б), воссоздавался и отмененный в конце декабря 1934 г. институт военных комиссаров — «во всех войсковых частях, начиная с полка и выше, и в учреждениях НКО».

Разумеется, оба эти решения были подготовлены и приняты отнюдь не Ворошиловым единолично, а всем узким руководством. О военных советах и восстановлении института военных комиссаров — 8 мая, когда у Сталина в его кремлевском кабинете присутствовали Молотов, Ворошилов, Каганович, Ежов, а также Якир. О перемещении командующих войсками военных округов и понижении Тухачевского в должности — 10 мая, опять же у Сталина, на заседании с участием Молотова, Ворошилова, Кагановича, Ежова, Чубаря и Микояна [7]. В заседаниях принимали участие члены ПБ и комиссий ПБ, образованных 14 апреля.

Характер решений — весьма мягкий, скорее напоминающий обычные превентивные меры, которые узкое руководство использовало с декабря 1936 г., — свидетельствовал о неожиданно появившемся сомнении в безусловной лояльности высшего начсостава армии. Возникла еще только обеспокоенность, ибо пока все обходилось без предъявления обвинений, снятий с должностей и арестов. Ну а такую настороженность, как можно предполагать с большой долей уверенности, должна была породить некая важная информация Ежова в его своеобразной формально-биографической интерпретации реальных событий.

3 мая был арестован комбриг запаса М.Е. Медведев, отправленный в отставку с должности начальника ПВО РККА в августе 1935 г., — один из основных подозреваемых в причастности к «Кремлевскому заговору». И потому НКВД и лично Ежов могли уже рапортовать о завершении следствия по делу «Клубок», тянувшегося более двух лет. Можно было готовить обвинительное заключение и передать суду решение судьбы не только А.С. Енукидзе, Р.А. Петерсона, М.Е. Медведева, но и В.К. Путны, Н.Г. Егорова, М.А. Имянинникова. А если понадобится, то присоединить к ним остававшегося на свободе комкора Б.М. Фельдмана, две недели назад возвращенного на свою старую должность заместителя командующего войсками Московского военного округа, и даже, в случае особой необходимости, М.Н. Тухачевского. Но именно такой итог следствия никак не мог устроить ни Ежова, ни ответственных работников главного управления госбезопасности НКВД, занимавшихся делом «Клубок», ибо он не приносил почета. Ведь дело являлось не их собственным достижением, а всего лишь досталось в наследство от Ягоды. Мало того, каждому была понятна невозможность его огласки даже в виде крохотной, в несколько строк, газетной информации «В НКВД СССР» или «В Прокуратуре СССР».

Славу позволяло стяжать иное: превращение давнего, известного практически единицам, намерения дворцового переворота в только что раскрытый, обширный и широко разветвленный военный заговор. Для этого требовалось объединить дела всех уже находившихся на Лубянке военнослужащих в звании от полковника и выше, изменив ранее предъявленные им обвинения. Забыть о том, что В.М. Примаков и В.К. Путна еще в августе 1935 г. признали себя участниками «боевой группы троцкистско-зиновьевской организации»; М.И. Гай, ЕЕ. Прокофьев и З.И. Волович дали в апреле 1937 г. показания о связях Ягоды с М.Н. Тухачевским, А.И. Корком, Б.М. Шапошниковым и другими [8]; А.С. Енукидзе и Р.А Петерсон взяли на себя и организацию, и руководство подготовкой переворота. И найти нечто объединяющее не только уже арестованных, но и тех потенциальных жертв, которым только предстояло «признаться». Таким же общим для них являлась служба в РККА, прежде всего, с 1918-го по 1924 г., когда председателем Реввоенсовета Республики и наркомом по военным и морским делам являлся Л.Д. Троцкий.

Действительно, служба в Красной армии, особенно во время гражданской войны, связывала слишком многих. Так, в 1920 г., когда шла советско-польская война, в прямом подчинении у Троцкого находились командующий Западным фронтом Тухачевский и член реввоенсовета фронта И.Т. Смилга, впоследствии видный сторонник Троцкого. Непосредственно подчинялись Тухачевскому троцкист ЕЛ. Пятаков — командующий 15-й армией, сторонники Зиновьева М.М. Лашевич и ЕЕ. Евдокимов, последовательно командовавшие 7-й армией, В.К. Путна — командир 27-й стрелковой дивизии. Даже то, что и Евдокимов, и Пятаков уже были приговорены к высшей мере наказания на августовском и январском «московских» процессах, в глазах Ежова служило лишним подтверждением давних «связей» их с Тухачевским, а того — с Троцким. Такую цепочку можно было выстраивать любой длины…

Беспроигрышной картой в игре Ежова вполне мог быть еще и Каталонский путч, который далеко не случайно именно в те дни связали с троцкистами ПОУМ. И не только путч сам по себе. Гораздо большее значение имело то, что в Барселоне в те дни как генеральный консул СССР находился не кто иной, как В.А. Антонов-Овсеенко, который вместе с Троцким возглавлял, по сути, Красную армию, находясь на должности начальника Политуправления РККА с августа 1922-го по январь 1924 гг. Сталин не только вспомнил о нем в заключительном слове на XIII партконференции, но еще и сообщил, что тот-де «прислал в ЦК и ЦКК совершенно неприличное по тону и абсолютно недопустимое по содержанию письмо с угрозой по адресу ЦК и ЦКК призвать к порядку «зарвавшихся вождей» [9].

Действительно, письмо, написанное Антоновым-Овсеенко 27 декабря 1923 г. в защиту Троцкого и упоминавшее из «вождей» только Сталина, было откровенно ультимативным. Мало того, оно сохраняло необычайную злободневность даже тринадцать с половиной лет спустя. Ведь в нем, в частности, говорилось:

«…Партию и всю страну вместо серьезного разбора серьезных вопросов кормят личными нападками, заподозреваниями, желчной клеветой, и этот метод возводят в систему, как будто в сем и состоит широко возвещенный новый курс. Ясно, к чему это ведет. К глубочайшей деморализации и партии, и армии, и рабочих масс и к подрыву влияния нашей партии в Коминтерне, к ослаблению твердости и выдержанности линии Коминтерна… Знаю, что этот мой предостерегающий голос на тех, кто застыл в сознании своей непогрешимости историей отобранных вождей, не произведет ни малейшего впечатления. Но знайте — этот голос симптоматичен. Он выражает возмущение тех, кто всей своей жизнью доказал свою беззаветную преданность интересам партии, в целом интересам коммунистической революции… и их голос когда-либо призовет к порядку зазнавшихся «вождей», так, что они его услышат, даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту»
[10].

О такой — нет, даже не филиппике, а прямой угрозе — Ежов непременно должен был знать с того самого дня, как возглавил КПК, или в крайнем случае, когда начал писать свой теоретический труд об оппозиции, и прежде всего о троцкистской оппозиции. Должен был знать, а теперь и непременно вспомнить. Он вполне мог связать Антонова-Овсеенко и с Каталонским путчем, и с теми показаниями, которые уже имелись у НКВД против Тухачевского и других пребывающих во главе армии военачальников.

Наконец, идеально вписывались в создаваемую Ежовым версию военно-политического заговора и такие факты биографий высшего начсостава РККА, которыми достаточно легко можно было «подтвердить» их связь с рейхсвером или — при желании — с «германским нацизмом». Ведь для узкого руководства не являлось секретом, что в 1928—1929 гг. командарм 1 ранга, тогда командующий Украинским военным округом Н.Э. Якир, комкоры Ж.Д. Зонберг, Р.Я. Лонгва учились в германской военной академии. Там же курс, но уже в 1931 г., прошли командующие Белорусским военным округом А.И. Егоров, Средне-Азиатским — П.Е. Дыбенко, Северо-Кавказским — И.П. Белов. В 1931—1933 гг. учились в Германии командующий Закавказским военным округом М.К. Левандовский, помощник командующего Украинским военным округом И.Н. Дубовой, начальник штаба Ленинградского военного округа СП. Урицкий, командир 13-го стрелкового корпуса В.М. Примаков
[11].

И все же, как в апреле, так и в первой половине мая Ежов не смог еще получить достаточно весомые доказательства существования «военно-политического заговора», которые убедили бы узкое руководство. Даже очередной допрос Ягоды не принес желаемого. 13 мая он заявил своим следователям, Когану и Ларнеру, и без того хорошо им известное: летом 1936 г. «в протоколах следствия по делу троцкистской организации уже появились первые данные о наличии военной группы троцкистов в составе Шмидта, Зюка, Примакова и других. Вскоре я вынужден был пойти на аресты. Сначала, кажется, Шмидта, Зюка, а в дальнейшем и самого Примакова» [12]. Но такие показания доказывали лишь одно: если «заговор в НКО» и существовал, Ягода о нем ничего не знал, что весьма сомнительно. Скорее всего, бывший нарком внутренних дел, стремясь угодить следователям, в своих ответах исходил лишь из той информации, которой обладал перед переводом в наркомсвязь.

Естественно, эти показания никак не могли удовлетворить Ежова. Потому-то он, в надежде получить нужные, и пошел на рискованные действия. 12 мая был арестован начальник Военной академии имени Фрунзе командарм 2-го ранга А.И. Корк, а 15 мая — временно не имевший должности комкор Б.М. Фельдман. Оба — только на основании показаний М.Е. Медведева. Ну а тот еще 8 мая признал свое участие в «троцкистской военной организации», якобы возглавляемой Фельдманом, а уже через два дня, 10 мая, существенно изменил первоначальные показания — сообщил о существовании «военной контрреволюционной организации», якобы созданной для «свержения советской власти, установления военной диктатуры с реставрацией капитализма, чему должна была предшествовать вооруженная помощь интервентов». Он просто повторил те самые обвинения, которые впервые были сформулированы А.Я. Вышинским на январском процессе, не использовав лишь одно определение — «троцкистская». Говоря же о руководителях «подпольной организации», Медведев уже не вспоминал о Фельдмане, а назвал другие фамилии — Тухачевского как «возможного кандидата в диктаторы», Якира, Путну, Примакова и Корка [13].

Только теперь Ежов получил те самые «весомые доказательства», которые он столь долго искал и которые «подтверждали» апрельские показания «чекистов» — М.И. Гая, Г.Е. Прокофьева, З.И. Воловича [14]. Получил «факты», которые и позволили объединить давнее дело «Клубок», к которому были причастны Корк, Медведев, Фельдман и в котором уже фигурировал, хотя и весьма проблематично, Тухачевский, с совершенно новым, только что раскрытым «заговором в армии», позволявшим выйти на самые высокие фигуры в РККА.

Однако и на этот раз, как можно довольно уверенно предполагать, узкое руководство согласилось с новыми репрессиями, скорее как завершающими дело «Клубок», нежели начинающими «заговор в армии». В пользу именно такой гипотезы говорит то, что многие из двадцати восьми военнослужащих в звании от полковников и выше, арестованных в первой половине мая, в 1933—1935 гг. служили в Московском военном округе, под командованием А.И. Корка.

Еще одним свидетельством в пользу такой гипотезы является и то, что даже после показаний Медведева, породивших первую, сравнительно небольшую волну арестов в армии, узкое руководство так и не дало Ежову карт-бланш, а ограничилось сравнительно мягкой мерой — второй за десять дней мая перестановкой высшего начсостава. 20 мая решением ПБ были переведены И. Э. Якир из Ленинградского военного округа в Закавказский и И.П. Уборевич из Белорусского в Средне-Азиатский. Кроме того, как это уже делалось 10 мая, Я.Б. Гамарника сняли с поста начальника Политуправления РККА и понизили до должности члена военного совета Средне-Азиатского военного округа [15].

Несмотря на столь подчеркнуто мягкую меру, слишком многое свидетельствовало, что ситуация в целом начинает меняться к худшему. 14 мая, поначалу без каких-либо объяснений, были отстранены от должности три первых секретаря обкомов: Донецкого — С.А. Саркисов, Свердловского — И.Д. Кабаков, Ярославского — А.Р. Вайнов [16]. Понятным выглядело лишь снятие Саркисова, ибо оно легко связывалось с недавним постановлением СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О работе угольной промышленности Донбасса». Разъяснение по поводу Кабакова последовали три дня спустя. Еще одно решение ПБ прямо указало: «по имеющимся материалам» он «обвиняется в принадлежности к контрреволюционному центру правых», потому исключается из партии, выводится из состава ЦК с передачей дела в НКВД [17]. Мотивы снятия Вайнова были даны лишь месяц спустя на областной партконференции, признавшей его работу «неудовлетворительной».

Решением ПБ от 14 мая на ставшие вакантными должности «рекомендовались» (что дискредитировало резолюцию только что прошедшего пленума о ликвидации кооптации): Э.К. Прамнэк, до того первый секретарь Горьковского обкома, — в Донецкий обком, А.Я. Столяр, возглавлявший парторганизацию Кировской области, — в Свердловский и Н.Н. Зимин, замнаркома путей сообщения по политчасти, а еще ранее заведующий транспортным отделом ЦК ВКП (б), — в Ярославский [18].

Кроме того, 17 мая по обвинению в том, что «знали о контрреволюционной работе грузинского троцкистского центра, но скрыли это от ЦК», были исключены из партии и высланы из Москвы в Астрахань двое большевиков с огромным дореволюционным стажем — Ш.З. Элиава и М.Д. Орахелашвили [19]. Наконец, 20 мая последовало еще одно репрессивное решение ПБ — был снят с должности и исключен из партии с передачей дела в НКВД К.В. Уханов [20], нарком легкой промышленности РСФСР.

Чем же могла быть вызвана эта весьма необычная для последних лет серия снятий партийных и государственных деятелей, слишком хорошо известных в стране в 20-е годы? Действительно ли они принадлежали к каким-либо «подпольным» «троцкистским», «правым» или «троцкистско-правым» организациям и центрам? Пока, до рассекречивания всех архивов партии, но прежде всего — НКВД, можно лишь строить предположения, гипотезы, версии, создавать их на основе не вызывающих ни малейшего сомнения фактов. Единственным же бесспорным фактом, проливающим свет на происходившие тогда события, является решение ПБ от 20 мая, принятое буквально тогда же — о дате созыва пленума ЦК для рассмотрения доклада Я.А. Яковлева о проекте нового избирательного закона. Его наметили открыть ровно через месяц — 20 июня [21].

Скорее всего, именно это предстоящее в скором времени событие, вызывавшее вполне обоснованное беспокойство членов узкого руководства, и развязало руки Ежову. Оно и позволило ему провести очередные аресты высшего начсостава армии, да и не только их. Способствовали этому и очередные показания — «признания» Ягоды. 19 мая он заявил своим следователям:

«Корк являлся участником заговора правых, но имел самостоятельную, свою группу среди военных, которая объединяла и троцкистов. Я знаю, что помощник Корка по командованию Московским военным округом Горбачев тоже являлся участником заговора, хотя он и троцкист… Я знаю, что были и другие военные, участники заговора (Примаков, Путна, Шмидт и др.), но это стало мне известно значительно позже, уже по материалам следствия или от Воловича (о Примакове). Я хочу здесь заявить, что в конце 1933 г. Енукидзе в одной из бесед говорил о Тухачевском как о человеке, на которого они ориентируются и который будет с ними» [22].

Но говорил Ягода о «военном заговоре» всего лишь как о части более значительного — «Кремлевского заговора», руководителями которого он продолжал называть только Енукидзе и Карахана.

И все же дело «Клубок», как и прежде, мало интересовало Ежова. Главным для него стала «охота» на комначсостав армии. И она началась сразу же после решения ПБ о дате открытия пленума. 21 мая были арестованы начальник управления боевой подготовки РККА комкор К.А. Чайковский и начальник управления связи РККА комкор Р.В. Лонгва. 22 мая — маршал, кандидат в члены ЦК М.Н. Тухачевский и председатель Центрального совета ОСОАВИАХИМа комкор Р. П. Эйдеман. 25 мая — начальник военных сообщений РККА комкор Э.Ф. Аппога. 27 мая — начальник артиллерийского управления РККА комкор Н.А. Ефимов. 28 мая — командарм 1 ранга член ЦК И.Э. Якир. 29 мая — командарм 1 ранга, кандидат в члены ЦК И.П. Уборевич. 31 мая у себя дома застрелился, вполне возможно, ожидая ареста, армейский комиссар 1 ранга, член ЦК Я.Б. Гамарник. Помимо них было арестовано еще около 50 военнослужащих в званиях от полковника и выше и им соответствующих, что привело к довольно значительному итогу — 82 репрессированных военнослужащих высшего начсостава только за май. Всего же с лета 1936 г. до 1 июня 1937 г. был арестован 131 военнослужащий того же ранга [23].

Однако этим майские репрессии не ограничились. 24 мая были исключены из партии и арестованы заместитель председателя СНК СССР, кандидат в члены ПБ (а в 1926-1932 гг. член ПБ) Я.Э. Рудзутак и председатель СНК БССР, член ЦК Н.М. Голодед. 22 мая — начальник ЦУНХУ (Центрального управления народно-хозяйственного учета — предшественник Центрального статистического управления) и заместитель председателя Госплана И.Р. Краваль. В те же дни был арестован и бывший полпред СССР в Турции Л.К. Карахан. Продолжалась чистка и в НКВД. Еще 16 мая Я.С. Агранова сняли с поста замнаркома внутренних дел и начальника 4-го (секретно-политического) отдела ГУГБ и отправили в почетную ссылку, назначив начальником Саратовского областного управления НКВД на место арестованного Р.А. Пиляра. В тот же день был арестован и начальник 9-го (шифровального) отдела ГУГБ Г.И. Бокий.

Подобные чистки, которые скрыть было невозможно, нуждались в объяснении, хотя бы в таком, который узкое руководство давало на декабрьском и февральско-мартовском пленумах, а до того — в закрытых письмах ЦК ВКП (б). Объяснение было дано, но не на пленуме или в закрытом письме, а самым необычным образом — на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны, проходившем с 1 по 4 июня 1937 г. Дано оно было самим Сталиным.

Открывая 1 июня заседание совета, Ворошилов чувствован себя, несомненно, довольно уверенно. Ведь даже при сложившихся экстраординарных, казалось, бивших, прежде всего, именно по нему, обстоятельствах наркому не требовалось оправдываться в утрате бдительности, ротозействе, неосознанном потворстве неким «врагам». Ровно три месяца назад, выступая на последнем пленуме ЦК, он, как бы предвидя будущее, сумел надежно подстраховать себя. Хотя Ворошилов и сообщил об увольнении из армии с 1924-го по 1936 г. около 47 тысяч политически неблагонадежных, тут же оговорился. Отметил, что в РККА все еще остается более семисот бывших сторонников Троцкого и Зиновьева, как с партбилетами, так и без них. А завершил он выступление так:

«Ряд… специфических мер, которые мы должны провести у себя в армии, даст нам возможность не только не допустить дальнейшего распространения этой гангрены («вредительства» — Ю.Ж.) в здоровом, безусловно, здоровом, прекрасном теле нашей армии, но даст нам возможность избавиться от тех еще зловредных, мерзких элементов, которые несомненно и безусловно имеются в рядах армии, как и во всем нашем государственном аппарате» [24].

И вот теперь, уже на Военном совете, он, по сути, продолжил эту мысль, начав с того, чем закончил выступление на пленуме. Заговорил о тех самых «зловредных элементах», которые еще не были разоблачены ко 2 марта. Только на сей раз свой доклад он построил не на данных наркомата и политуправления РККА, а на материалах чужих — НКВД. «Органами Наркомвнудела, — сказал Ворошилов, — раскрыта в армии долгое время существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго законспирированная контрреволюционная фашистская организация, возглавлявшаяся людьми, которые стояли во главе армии» [25]. А далее он просто пересказал материалы следствия, обильно цитируя протоколы допросов не только Примакова, Зюка, Шмидта, Саблина, Туровского, Кузьмина, но еще полутора десятков тех, кого арестовали лишь в апреле и мае. В том числе Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка.

Выступавший на следующий день Сталин фактически дезавуировал изложенный Ворошиловым результат расследования. Но сделал это не сразу и не вполне открыто. Начал он с объяснения того, что же, по его мнению, представлял собой «заговор», названный и в НКВД, и в докладе наркома обороны «военно-политическим». Основное внимание Сталин сосредоточил на второй составляющей названия, сразу же сделав ее главной. Политическими руководителями «заговора» назвал, прежде всего, находившегося в далекой Мексике Троцкого и уже арестованных Бухарина и Рыкова. Затем неожиданно присоединил к ним Рудзутака и (что выглядело в общем контексте не только непонятным, но и странным) Енукидзе и Карахана. Только потом он назвал других руководителей: «Ягода, Тухачевский по военной линии, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник — 13 человек» [26]. Тем самым придал «Заговору в НКО» принципиально новый характер, напрямую связав его в духе тех дней, как с левыми, так и с правыми — к которым стали причислять Ягоду — в равной степени.

А дальше Сталин заговорил совершенно о другом. Только четыре раза, да еще лишь поначалу, упомянув «военно-политический заговор», упорно, одиннадцать раз возвращался в докладе к «Кремлевскому заговору», правда, не называя его так. Но то, что речь шла именно о нем, подтверждало все — и фамилии «заговорщиков», и предполагавшиеся ими действия. Заговор «они организуют через Енукидзе, через Горбачева, Егорова, который тогда был начальником Школы (имени) ВЦИК, а Школа стояла в Кремле, Петерсона. Им говорят — организуйте группу, которая должна арестовать правительство…» Потом Сталин повторит то же еще семь (!) раз: «хотят арестовать правительство в Кремле»; они полагали, что «Кремль у нас в руках, так как Петерсон с нами, Московский округ — Корк и Горбачев — тоже у нас… И многие слабые, нестойкие люди думали, что это дело решенное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, захватят московский гарнизон и всякая такая штука, а ты останешься на мели. Точно так рассуждает в своих показаниях Петерсон. Он разводит руками и говорит: «Это дело реальное»; «они хотели захватить Кремль… хотели обмануть Школу (имени) ВЦИК…» [27].

Так перед участниками расширенного заседания Военного совета возникла более чем реальная картина подготовленного, но так и не состоявшегося государственного переворота. Заговора, который возглавлял Енукидзе (его имя Сталин упомянул десять раз, в то время как Тухачевского — одиннадцать) и почему-то еще Карахан, находившийся в то время в Турции, и Рудзутак. Заговор, в котором самое активное участие принимали комендант Кремля Петерсон, Егоров — как начальник Школы имени ВЦИК, являвшейся кремлевским гарнизоном, командующий войсками Московского военного округа Корк и его заместитель Горбачев. Тем самым вольно или невольно Сталин поведал, хотя и предельно схематично, то, во что можно было поверить. Рассказал не о некоем выглядевшим слишком уж фантастическим, только что раскрытом «чекистами» «военно-политическом заговоре», а о явно старом, «кремлевском». Еще 1935 г., что любой слушавший Сталина мог легко вычислить по должностям упоминавшихся лиц.

По сравнению с целью, которую ставили Енукидзе и Рудзутак, Петерсон и Егоров, Корк и Горбачев, то, в чем обвиняли высший комсостав, казалось теперь просто пустяком. Ведь они «всего лишь» изменили родине, выдавали врагу важные военные сведения. Следовательно, являлись заурядными шпионами, не больше: «Уборевич, особенно Якир, Тухачевский занимались систематической информацией немецкого генерального штаба»; «Якир систематически информировал немецкий штаб»; Тухачевский «оперативный план наш, оперативный план — наше святое святых, передал немецкому рейхсверу».

Никак не соотносилось с понятием «заговор», да еще и «военно-политический», характеристика тех, кого Сталин также причислил к шестерым руководителям по военной линии:

«Агитацию ведет Гамарник. Видите ли, если бы он был контрреволюционером от начала до конца, то он поступил бы так, потому что я бы на его месте, будучи последовательным контрреволюционером, попросил бы сначала свидания со Сталиным, сначала уложил бы его, а потом бы убил себя» [28].

И уж совсем нелепыми, даже смехотворными выглядели обвинения тех, кого лишь мимоходом упомянул Сталин в своей речи. Абашидзе, начальник автобронетанковых войск одного из корпусов, — князь, «пьяница, бьет красноармейцев». Командарм 2 ранга И.А. Халепский, нарком связи СССР, до апреля 1937 г. начальник автобронетанкового управления РККА — «пьяница, нехороший человек». Комкор И.С. Кутяков, командир 2-го стрелкового корпуса Московского военного округа, с 1936 г. заместитель командующего войсками Приволжского военного округа, — написал «плохую» книгу «Киевские Канны». Командарм 2 ранга А.И. Седякин, в 1935—1936 гг. начальник управления ПВО РККА, затем командующий ПВО Бакинского района, — написал положительное предисловие к книге Кутякова. Комкор М.И. Василенко, инспектор стрелково-технической подготовки пехоты РККА, с июля 1935 г. заместитель командующего войсками Уральского военного округа, — отстаивал плохую боевую пружину для затвора винтовки [29]. Все это никак не могло послужить даже подобием доказательств их причастности к «военно-политическому заговору».

Еще более необъяснимой, поистине загадочной должна была стать для аудитории неожиданно брошенная Сталиным в зал, но также вдруг оборванная, не получив какого бы то ни было раскрытия, фраза: «Хотели из СССР сделать вторую Испанию» [30]. Для тех дней общий смысл ее был понятен каждому: в самую последнюю минуту, мол, предотвращен военный мятеж. Но мятеж какого рода — франкистского? Вряд ли. Уж, скорее всего, ограниченного масштаба, типа барселонского. Ведь большинство тех, кого упомянули и Ворошилов, и Сталин, служили либо в Московском военном округе, либо в наркомате обороны, то есть опять же в Москве. И тут приходится вновь вспомнить о старом, 1923 г., письме В.А. Антонова-Овсеенко, о котором Сталин вряд ли когда-либо забывал. В нем содержалась открытая угроза двинуть войска против ПБ и ЦКК, что в новых условиях выглядело бы именно как путч войск Московского военного округа, московского и кремлевского гарнизонов с единственной, уже открыто и однозначно названной целью — ареста узкого руководства, которое Сталин вполне сознательно расширительно именовал в речи правительством. Только в таком случае становилось понятным упоминание, к примеру, армейского комиссара 2 ранга, члена ЦРК Л.Н. Аронштама, занимавшего в середине 1930-х гг. должность заместителя командующего войсками Московского военного округа по политической части, переведенного в мае 1937 г. начальником политуправления Приволжского военного округа.

Наконец, подтверждением стремления узкого руководства поначалу, к 1 июня 1937 г., предельно ограничить масштаб вскрытого «заговора», придать ему явно локальный характер может служить и число выявленных его участников, приведенное Сталиным в речи: «Вот мы человек 300—400 по военной линии арестовали» [31]. Цифра, которая обязательно должна была вдвое, а то и втрое превышать истинную величину «заговорщиков», как это обычно бывает.

Сталин далеко не случайно акцентировал внимание на «Кремлевском деле», строил вокруг него всю речь, сводил к нему фактически пресловутый «военно-политический заговор». Он пытался тем самым, как можно предполагать, дать понять находившемуся в президиуме Ежову, да и не только ему, что самое важное для него дело — «Клубок» — закрыто окончательно. И потому дальнейшие аресты, прямо или косвенно связанные с ним, и особенно в армии, не только не нужны, но и излишни.

Сталин, скорее всего, все еще не сделал окончательный выбор между «чекистами» и армией как главной опоры власти и узкого руководства. Он пытался таким образом контролировать положение, хотя ситуация медленно, но неуклонно выходила из-под его контроля, и отнюдь не из-за первых репрессий, порожденных раскрытием «военно-политического заговора».


Онлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава семнадцатая

Расширенное заседание Военного совета при наркоме обороны и смысл выступления на нем Сталина нисколько не отразились на советской пропаганде. Главной, важнейшей темой, находившей ежедневное отражение на газетных полосах и в радиопередачах, оказалась не шпиономания, поиск и разоблачение затаившихся повсюду врагов, а совершенно иная — предельно оптимистическая, та, которая должна была внушать гражданам СССР чувство гордости за свою страну, за ее успехи.

Начиная с 22 мая все без исключения средства массовой информации сконцентрировали свое внимание на арктической теме, день за днем рассказывали об эпопее покорения Северного полюса экспедицией И.Д. Папанина.

Публиковали радиограммы, которыми обменивались Москва и Северный полюс, репортажи, очерки не только о каждом папанинце, но и о командирах экипажей самолетов — М.В. Водопьянове, B.C. Молокове, И.П. Мазуруке, А.Д. Алексееве, их рассказы, а также разнообразные материалы, посвященные освоению Арктики. Но вскоре героическая тема уступила место другой, трагической и страшной.

О ней уведомили пять строк петитом под рубрикой «Хроника» на последней, шестой полосе «Правды» от 1 июня: «Бывший член ЦК ВКП (б) Я.Б. Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими элементами и, видимо, боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь самоубийством». А десять дней спустя появилась главная информация под обычным для таких случаев заголовком «В прокуратуре СССР». Она сообщила:

«Дело арестованных органами НКВД в разное время Тухачевского М.Н., Якира И.Э., Уборевича И.П., Корка А.И., Эйдемана Р.П., Фельдмана Б.М., Примакова В.М. и Путна В.К. рассмотрением закончено и передано в суд.

Указанные выше арестованные обвиняются в нарушении воинского долга (присяги), измене родине, измене народам СССР, измене Рабоче-крестьянской Красной армии. Следственным материалом установлено участие обвиняемых, а также покончившего самоубийством Гамарника Я.Б. в антигосударственных связях с руководящими кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным органам этого государства шпионские сведения о состоянии Красной армии, вели вредительскую работу по ослаблению мощи Красной армии, пытались подготовить на случай военного нападения на СССР поражение Красной армии и имели своей целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.

Все обвиняемые в предъявляемых им обвинениях признали себя виновными полностью. Рассмотрение этого дела будет проходить сегодня, 11 июня, в закрытом судебном заседании Специального судебного присутствия Верховного суда СССР». А в заключении указывалось, что «дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 г.». То есть ускоренно, с почти неизбежным приговором — расстрел.

На следующий день, но уже под заголовком «В Верховном суде СССР», появилось второе официальное сообщение:
«По оглашении обвинительного заключения на вопрос председательствующего тов. Ульриха, признают ли подсудимые себя виновными в предъявленных им обвинениях, все подсудимые признали себя виновными в указанных выше преступлениях полностью… Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР всех подсудимых… признало виновными в нарушении воинского долга (присяги), измене Рабоче-крестьянской Красной армии, измене родине и постановило: всех подсудимых лишить воинских званий, подсудимого Тухачевского — звания маршала Советского Союза, и приговорить всех к высшей мере уголовного наказания — расстрелу».


Наконец, 13 июня, теперь уже под рубрикой «Хроника», читателей уведомили: «Вчера, 12 июня, приведен в исполнение приговор Специального судебного присутствия в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — Тухачевского М.Н., Якира И.Э., Уборевича И.П., Корка А.И., Эйдемана Р.П., Фельдмана Б.М., Примакова В.М. и Путна В.К.».

Таким образом, все обвинения военачальников были сведены исключительно к измене родине и шпионажу. О какой-либо причастности их к попытке кремлевского переворота, о чем столь настойчиво говорил Сталин на заседании Военного совета, не было сказано ни слова. Также, во всяком случае, в опубликованных официальных сообщениях, ничего не говорилось и о том, что совсем недавно являлось чуть ли не единственным пунктом обвинения в подобных случаях, — о действительных или мнимых связях подсудимых с бывшей оппозицией, левой или правой, безразлично.

Отныне о чисто политических «преступлениях» перед партией было надолго забыто. Вместо них надежно утвердились иные, антигосударственные: измена, шпионаж. Словом, то, что могло быть предъявлено кому-либо в любой стране, в любое время, вне зависимости от господствующего режима. Для подтверждения главенства именно такого вида обвинений «Правда» явно преднамеренно публиковала с 9 по 13 июня отрывки из срочно переведенной, увидевший свет в Нью-Йорке еще в 1928 г. книги американского публициста Ричарда Роуана об истории шпионажа — «Разведка и контрразведка», вскоре вышедшей в Москве отдельным изданием. Практически той же, откровенно политической версии обвинения придерживалась в те дни и официальная пропаганда. Так, «Правда» с 11 по 14 июня публиковала передовые статьи под весьма выразительными заголовками: «Кризис иностранной буржуазной разведки»; «За шпионаж и измену родине — расстрел!», «Голос великого советского народа», «Мощь советского государства несокрушима». Такими же по смыслу стали и традиционные в таких случаях подборки откликов на сообщения в прессе о процессе — информации о митингах на предприятиях и в учебных заведениях, в колхозах и совхозах, подразделениях армии и флота. На них, как и должно, выражалось единодушное одобрение действий НКВД и суда, полное согласие с вынесенным приговором. Все это публиковалось под выразительными шапками с 12 по 15 июня, сначала на пяти полосах, а в конце кампании — на двух.

Внезапно возникнув в пропаганде, тема «заговора в РККА» столь же неожиданно исчезла 16 июня. Вернее, незаметно перешла в новую — всенародной поддержки выпуска Займа обороны СССР. Вскоре ее сменило подробнейшее освещение открывшегося в Москве 16 июня Всесоюзного съезда архитекторов, материалы, связанные с экспедицией на Северный полюс. А начиная с 19 июня — еще и о первом из двух намеченных перелетов по маршруту Москва — Северный полюс — США экипажа в составе В.П. Чкалова, Г.Ф. Байдукова и А.В. Белякова.

Но все же самыми значимыми оказались материалы иного рода, совсем неброские, на которые мало кто обращал внимание. Те, что с конца мая систематически сообщали о ходе выборов в партийных организациях, поначалу на весьма показательных городских партконференциях в центрах краев и областей, столицах союзных республик, а вслед за тем и на областных, краевых партконференциях, съездах компартий союзных республик. Они сразу же продемонстрировали крайне неприятную и опасную для узкого руководства тенденцию — незыблемость позиций местных руководителей.

Несмотря на одобрение ими же доклада Жданова на февральско-мартовском пленуме и соответствующей его резолюции, партийная бюрократия все оставила без изменения, откровенно игнорируя смысл двух инструктивных писем ЦК. Ни ничем не ограниченная возможность выдвижения в руководящие органы, ни полная свобода критики всех без исключения кандидатов, включая членов ЦК, ни даже тайное голосование так и не привели к появлению в бюро крайкомов и обкомов, в ЦК нацкомпартий новых людей. Практически все первые секретари сохранили ведущее положение, продемонстрировав тем Москве, узкому руководству, что именно они являются хозяевами положения в своих регионах и добровольно уходить не собираются — даже в ходе альтернативных выборов в Верховный Совет СССР.

Заметной такая ситуация стала в начале июня, после городских конференций в Киеве, Ереване, Баку и Фрунзе, в Ленинграде, Иркутске, Калинине, Оренбурге, Энгельсе, Горьком, Челябинске, Ростове. На них, кроме иркутской, первые секретари ЦК нацкомпартий — С.В. Косиор, А.Р. Аматуни, М.Д.А. Багиров, М.К. Аммосов, крайкомов и обкомов — А.А. Жданов, М.Е. Михайлов, А.Ф. Горкин, Е.Э. Фрешер, Ю.М. Каганович, К. В. Рындин, Е.Г. Евдокимов получили абсолютное большинство голосов «за». Доказали, что столь же просто победят и на следующем этапе. Исключение составил лишь первый секретарь Восточно-Сибирского крайкома, член ЦК М.О. Разумов. Он не сумел набрать достаточного числа голосов, чтобы стать делегатом краевой конференции, потому, что был обвинен в защите «разоблаченных» как «оппозиционеры и контрреволюционеры» работников Иркутского горкома — второго секретаря Горбуновой и заведующего культпропотделом Шумовского [1].

Вполне возможно, что группа Сталина не исключала такого варианта событий, а потому начала готовиться к нему загодя. 5 июня «Правда» опубликовала передовую статью под откровенно подстрекательским заголовком «Беспощадно громить и корчевать троцкистско-правых шпионов». Однако речь в ней шла не о двурушниках, не о вредителях, диверсантах и шпионах, а о… результатах выборов на областных партконференциях на Украине, о начавшихся съездах компартий Азербайджана, Армении, Украины. Завершалась передовица весьма недвусмысленно:

«Карающий меч пролетарской диктатуры не притупился и не заржавел. Он опустится на головы тех, кто хочет разодрать на клочки нашу прекрасную родину и отдать ее под ярмо германо-японского фашизма. Врагов народа — троцкистско-правую сволочь мы будем беспощадно громить и корчевать!»

Так, отнюдь не завуалированно давалось прямое указание, в чем следует обвинять партократов, дабы со стопроцентной уверенностью не допустить их переизбрания. Широкое руководство получило, наконец то, за что столь рьяно ратовало на пленумах в декабре и феврале — марте, — возможность политических репрессий. Правда, теперь угрожавших ему самому.

Одновременно с публикацией, безусловно, инспирированной статьи начались и важные перемещения, оказавшиеся, как показало самое близкое будущее, первой волной чистки широкого руководства. 4 июня был отстранен от должности председатель Дальне-Восточного крайисполкома, член ЦРК Г.М. Крутов, провалившийся на краевой конференции, — он получил 428 голосов «против» и всего 21 «за». 8 июня сняли председателя ЦИК АзССР Эфендиева, обвиненного Багировым в покровительстве «буржуазным националистам и муссаватистам». 14 июня «в связи с переходом на другую работу» освободили от занимаемой должности наркома внешней торговли А.П. Розенгольца, вместо которого исполняющим обязанности назначили его первого заместителя С.К. Судьина. 16 июня потерял свой пост первый секретарь Западного обкома, член ЦК И.П. Румянцев — по заявлению заместителя председателя облисполкома Клявс-Клавина о якобы «преступных связях» того с бывшим командующим войсками Белорусского военного округа Уборевичем [2]. На следующий день центральные газеты сообщили, что «председатель ЦИК Белорусской ССР А.Г. Червяков 16 июня покончил жизнь самоубийством на личной, семейной почве» [3]. Вполне возможно, истинной причиной самоубийства стало иное — опасения за свою судьбу, боязнь повторения того, что стало с арестованными в марте первым секретарем компартии республики З.И. Волковичем, а в конце мая — с председателем СНК БССР Н.М. Гололедом [4].

В те же дни широкое руководство пополнилось новыми людьми, которые должны были быть признательны и группе Сталина в целом и лично Маленкову за свое внезапное повышение. Первыми секретарями рекомендовали 21 мая в Мордовский обком на место снятого Прусанова В.М. Путнина, 2 июня в Восточно-Сибирский крайком А.С. Щербакова. 4 июня начальником Политуправления РККА утвердили П.А. Смирнова [5], перед тем начальника политуправлений Балтийского флота, Северо-Кавказского, Приволжского, Белорусского и Ленинградского военных округов.

Этим узкое руководство не ограничилось. Накануне намеченного открытия пленума, 19 июня, первым пунктом заседания, должным предвосхитить выступление Я.А. Яковлева, ПБ решило сделать сообщение Н.И. Ежова как секретаря ЦК [6]. Вполне вероятно, что обсуждение и формы, и содержания экстраординарного сообщения стало причиной незначительной отсрочки созыва пленума, начавшегося 23 июня более чем необычно. До обязательного оглашения повестки дня, до первого доклада или речи собравшихся призвали поддержать два предложения ПБ. По первому «выразить политическое недоверие» и на том основании «вывести из состава членов и кандидатов в члены ЦК» председателя Ленинградского областного совета профсоюзов П.А. Алексеева, наркома легкой промышленности СССР И.Е. Любимова, главу правительства РСФСР Д.Е. Сулимова, управляющего трестом коммунального оборудования наркомата местной промышленности РСФСР В.И. Курицына, председателя уже фактически не существующего СНК ЗСФСР и сопредседателя ЦИК СССР Г.М. Мусабекова, председателя Комиссии по оценке урожайности при наркомате заготовок СССР В.В. Осинского, управляющего одним из небольших трестов в Куйбышевской области А.И. Седельникова.

Во втором предложении ПБ, зачитанном Ежовым, предлагалось одобрить еще одну более жесткую акцию. «За измену партии и родине и активную контрреволюционную деятельность» следовало «исключить из состава членов и кандидатов в члены ЦК и из партии», а их «дела передать в Наркомвнудел» 19 человек: председателя Комиссии советского контроля — заместителя председателя СНК СССР Н.К. Антипова, наркома внутренних дел УССР В.А. Балицкого, наркома местной промышленности РСФСР И.П. Жукова, заместителя заведующего агитпропа ЦК В.Г. Кнорина, первого секретаря Крымского обкома Л.Н. Лаврентьева (Картвелишвили), наркома пищевой промышленности РСФСР С.С. Лобова, первого секретаря Восточно-Сибирского крайкома И.П. Румянцева, первого секретаря Курского обкома Б.П. Шеболдаева, начальника ГУШОСДОРТРАНС НКВД Г.И. Благонравова, первого секретаря Одесского обкома Е.И. Вегера, председателя СНК БССР Н.М. Гололеда, бывшего наркома совхозов СССР М.И. Калмановича, наркома коммунального хозяйства РСФСР Н.П. Комарова и других [7].

Участники пленума, не задумываясь, единогласно одобрили оба проекта решений. Сделали то, чего от них ждали, но что они могли и не делать. Ведь, не получив никаких объяснений причин столь срочного остракизма, не услышав выступлений хотя бы некоторых из обвиняемых — как это было в случае с Бухариным и Рыковым всего полгода назад, они за несколько минут сократили состав ЦК на 26 человек. А если учесть тех, кто был выведен «опросом» во второй половине мая, Кабакова, Рудзутака, Орахелашвили, Элиаву, Уханова, Гамарника, Тухачевского, Уборевича, Якира и Эйдмана, то высший орган власти, действующий в период между съездами, всего за пять недель уменьшился почти на треть — на 36 человек из 120 на 1 мая 1937 г.

Столь необычное, даже странное открытие пленума можно понять, только если воспринимать оба предложения ПБ, как ничем не прикрытую демонстрацию силы узкого руководства, как подтверждение того, о чем говорилось в передовой «Правды» от 5 июня. Его можно расценить как своеобразное начало боевых действий со стороны группы Сталина, нанесение ею превентивного удара накануне голосования по важнейшему вопросу — об альтернативных выборах. Как последнее предупреждение тем, кто еще намеревался саботировать принятие нового избирательного закона в любой форме, на пленуме или на очередной сессии президиума ЦИК СССР.

Противники новой избирательной системы должны были в те роковые минуты осознать, что перед ними только два варианта дальнейшего поведения. Либо поддержать проект Я.А. Яковлева, либо попасть в следующий список выводимых из состава ЦК. Заставить прийти именно к такой оценке ситуации, небывалой, совершенно необычной, должна была, прежде всего, безликость выдвигаемых обвинений. Как и в мае, когда было предложено голосовать «опросом», решая судьбу Рудзутака, Тухачевского, Якира и Уборевича, так и теперь, в июне, вместо конкретных фактов, подтверждавших преступления, по сути, предъявлялась только статья уголовного кодекса, определявшая меру наказания, не более того.

И все же оба списка позволяли при желании понять много. Прежде всего, что объединили они тех, кто никогда не примыкал (кроме Осинского, да и то в далеком 1918 г.) ни к каким оппозициям. Более того, все, кто оказался в проскрипционных списках, как остальные члены и кандидаты в члены ЦК, вошли в широкое руководство, укрепились во властных структурах именно в ходе борьбы со сторонниками Троцкого, Зиновьева, Бухарина, заменили тех на высоких постах.

Бросалось в глаза и иное. В списках фигурировали все те, кто уже не первый месяц терял свои позиции, неуклонно спускаясь по иерархической лестнице: Осинский, Жуков, Кнорин, Лаврентьев, Лобов, Калманович, Комаров, Кубяк, Михайлов, Уншлихт. Да еще те, кто оказался в составе ЦК случайно, пребывал в нем чисто номинально, не играя существенной роли, — Курицын, Седельников.

Наконец, практически все жертвы объединяла явная их некомпетентность, отсутствие высшего, а слишком часто и среднего образования, опыта практической работы по профессии. Вполне возможно, их и имел в виду Сталин, когда в заключительной речи на пленуме, произнесенной 5 марта, уничижительно, даже издевательски говорил: каждый из них полагает, что «если я член ЦК, стало быть… я все знаю». Ну а то, что они действительно, мягко говоря, знали очень мало, подтверждают их биографии кристально честных большевиков, бескорыстно преданных делу революции, социализма, партии, но слишком рано и надолго занявших весьма высокие посты, что и превратило их довольно быстро в «руководителей общего профиля», так и не осознавших, что знаний для этого у них явно не хватает.

Послужные списки этих уже бывших членов и кандидатов в члены ЦК, подвергшихся внезапной опале, позволяют заметить еще одну существенную деталь. В отборе июньских жертв, а также выведенных «опросом» еще в мае, явно заметна прямая причастность Ежова. Вернее, его уже упомянутый формально-биографический метод «разоблачения» скрытых оппозиционеров. Свидетельством тому является слишком уж явное перекрещение судеб этих партийных и советских работников в годы гражданской войны с теми военачальниками, которые оказались на скамье подсудимых 11 июня. Бросаются в глаза и другие совпадения. Например, вывод из состава ЦК слишком многих из тех, кто в разное время возглавлял компартию Белоруссии, Закавказскую Федерацию и Закавказский крайком, Одесский губком.

Вместе с тем общий состав людей, подвергшихся остракизму за полтора месяца и прежде ничем не связанных между собой, кроме пребывания в ЦК и борьбы со сторонниками Троцкого и Зиновьева, оказался необычайно пестрым, разнообразным, как по должностям, так и местам работы. Он включал шесть первых секретарей крайкомов и обкомов, секретаря ЦК КП (б) Украины, заместителя заведующего агитпропом ЦК ВКП (б), четырех членов Совнаркома СССР, пятерых — РСФСР, по одному — УССР и БССР, четырех работников советских органов столь же высокого уровня. Из Москвы, Киева, Минска, Тбилиси, Смоленска, Курска, Одессы, Симферополя, Куйбышева, Свердловска, Иркутска, Хабаровска. Столь странный географический разброс, да еще при отсутствии даже намека на некую объединяющую «контрреволюционную организацию», вполне мог означать, что кем-то найден метод, позволяющий предъявлять обвинения и карать любого представителя широкого руководства.

…Члены ЦК собирались в Москве крайне медленно — из-за продолжавшихся в ряде регионов страны выборов в партийных организациях. Скорее всего, поэтому сталинская группа вновь изменила повестку дня пленума. Первым основным вопросом после сообщения Ежова стали рутинные проблемы сельского хозяйства — доклады наркома земледелия СССР М.А. Чернова «О введении правильных севооборотов» и «О мерах улучшения машинно-тракторных станций», Я.А. Яковлева «Об улучшении семян зерновых культур». Слушание и обсуждение их заняло три с половиной дня, с вечернего заседания 23 июня по 26 июня, за которые все члены ЦК не только собрались в столице, но и успели познакомиться с двумя предложениями ПБ и проголосовать по ним. И лишь затем, 27 июня, выступил Я.А. Яковлев с основным для пленума докладом — о новом избирательном законе, который был предварительно рассмотрен специальной комиссией, образованной ПБ еще 26 мая и включавшей, естественно, Яковлева, а также председателя ЦИК СССР М.И. Калинина, секретаря ЦИК СССР И.А. Акулова, правоведов — наркома юстиции СССР Н.В. Крыленко и прокурора СССР А.Я. Вышинского, заведующего Агитпропом ЦК А.И. Стецкого и председателя правительства Украины П.П. Любченко [8].

Яковлев начал свое выступление беглым, предельно кратким напоминанием об особенностях новой избирательной системы. О том, что выборы отныне будут всеобщими, равными, прямыми, тайными. Затем перешел к пятой особенности предлагаемого им проекта закона.

«Конституция СССР предоставляет каждой общественной организации и обществу трудящихся право выставлять кандидатов в Верховный Совет СССР… Эта статья имеет огромное значение, она внесена по предложению товарища Сталина. Ее цель — развить, расширить демократию… Эта статья обеспечивает подлинный демократизм на выборах в советы. На окружные избирательные комиссии возлагается обязанность зарегистрировать и внести в избирательный бюллетень по соответствующему округу всех без исключения кандидатов в Верховный Совет СССР, которые выставлены общественными организациями и обществами трудящихся (выделено мной — Ю.Ж.)… Отказ окружных по выборам.., комиссий в регистрации кандидата в депутаты может быть обжалован в двухдневный срок в Центральную избирательную комиссию, решение которой является окончательным. К кандидатам в депутаты не предъявляется никаких особых требований, кроме предъявляемых к любому избирателю… От общественных организаций, выставивших кандидатов, требуется лишь, чтобы они были зарегистрированы в установленном законом порядке и представили протокол собрания или заседания, выдвинувших кандидата, по установленной форме в избирательную комиссию» [9].

Так, хотя и в предельно завуалированной форме, но с угрожающей ссылкой на Сталина как автора данного предложения, Яковлев сообщил участникам пленума об альтернативности предстоящих выборов, о состязательности на них, определяемой тем, что теперь не только партия, но и любая общественная организация, в том числе и ее местные отделения, а также любые собрания граждан будут выставлять собственных кандидатов, да еще, ни с кем не согласуя их. Таких кандидатов, которые отвечают не чьему-либо, а действительно только их собственному волеизъявлению. И тут же Яковлев перешел к еще более значимому.

Проект закона, отметил он, предусматривает исключение «всяких попыток исказить результаты голосования и действительную волю трудящихся… Некоторые формальности, введенные этой (VIII — Ю.Ж.) главой, могут показаться некоторым товарищам излишними и даже бюрократическими, но там, где вопрос идет о создании высшего государственного органа, никакая формальность не будет излишней.

Участковая избирательная комиссия, пояснил докладчик, посылает в окружную избирательную комиссию не только протокол голосования, но и оба экземпляра счетных листов на каждого кандидата. Совет депутатов трудящихся обязан хранить избирательные бюллетени вплоть до утверждения мандатов Верховным Советом СССР».


Трудно усомниться, против чьих возможных действий по фальсификации результатов были направлены все перечисленные выше меры. Только первые секретари — райкомов, горкомов, обкомов и крайкомов — обладали возможностью и неофициальными правами, которые позволили бы в случае острой необходимости подтасовать число поданных за того или иного кандидата голосов. Именно поэтому Яковлев и подчеркнул для него наиважнейшее:

«Цель — обеспечить точное волеизъявление трудящихся — предусматривает установленное «Положением о выборах в Верховный Совет СССР» право, согласно которому избранным считается только кандидат, получивший абсолютное большинство голосов. Если ни один из кандидатов на выборах не получит абсолютного большинства голосов, то обязательно (не позднее, чем в двухнедельный срок) перебаллотировка двух кандидатов, получивших наибольшее количество голосов» [10].

Именно тут доклад неожиданно прервался весьма показательной, хотя и короткой, спонтанной дискуссией:

«Эйхе: А если во втором туре не будет абсолютного большинства?

Яковлев: Такого случая не может быть, раз голосуют при баллотировке только за двух кандидатов.

Калинин: Нужно поправку сделать, что при равенстве голосов вопрос будет решаться по жребию.

Яковлев: Это неправильно. Не годится давать жеребьевке решать — будет ли сторонник коммунистов или враг в совете.

Калинин: Ворошилов предлагает боем дело кончить.

Яковлев: И это лучше, чем жребий. Тут у нас возможностей больше. Наши могут победить»
[11].

На том особенности нового избирательного закона, нуждающиеся в разъяснениях, Я.А. Яковлев счел исчерпанными и перешел ко второму разделу доклада. Однако стал говорить не о том, что предусматривалось повесткой дня — подготовке к выборам советов, а о более чем серьезных недостатках в их деятельности.

Начал с того же, о чем применительно к партийным организациям говорил на предыдущем пленуме Жданов, — о фактически отсутствующем в жизни законном избрании в советы, о царившей повсюду кооптации. Затем преподробнейше остановился на собственно работе советов всех уровней — от районных и городских до ЦИК СССР. Оказалось, что «более двух третей всех вопросов, решенных Челябинским облисполкомом, больше 90% — Орджоникидзевским крайисполкомом, более 70% — Свердловским облисполкомом и больше 80% — Азово-Черноморским крайисполкомом были решены «опросом». «Факт также, — продолжил Яковлев, — что Западный облисполком из 20 000 постановлений, принятых им с начала 1936т., только 500 рассмотрел на заседаниях президиума, а остальные были приняты либо «опросом», либо в порядке подписи председателем и секретарем» [12].

Другим аспектом той же проблемы стало, по словам Яковлева, повсеместное бездействие депутатских секций, которые, по конституции, призваны были направлять деятельность соответствующих отделов исполкомов и контролировать их. На практике же, как доказал докладчик, все обстояло иначе:

«В тех многочисленных случаях, когда секции проявляют инициативу, вскрывают недостатки, требуют исправления, критикуют заведующих (отделами исполкомов — Ю.Ж.), заведующие нередко начинают осаживать их, игнорировать, перестают ходить на секции, посылают вместо себя на секции пятистепенных работников и тем самым постепенно сводят секции на нет. Я бы мог привести многочисленные примеры превосходной работы секций по Москве, Ленинграду, Днепропетровску, Ташкенту, но, к сожалению, по всем этим пунктам я вынужден был бы одновременно привести многочисленные факты игнорирования секций со стороны тех или иных бюрократов, мнящих себя стоящими выше ответственности перед советами». И Яковлев сделал единственно возможный в таком случае вывод: «Все наши работники должны понять, что нет людей, которые могли бы претендовать на бесконтрольность в работе, что подконтрольность любого работника вытекает из основ советской власти, что только с помощью контроля снизу, дополняющего контроль и руководство сверху, можно улучшить работу советов» [13].

Подвергая нелицеприятной критике работу советов всех уровней, Яковлев поначалу ограничился лишь указанием исполкомов: Орджоникидзевского, Азово-Черноморского, Восточно-Сибирского краевых, Западного, Ярославского, Свердловского, Челябинского областных, Брянского, Московского, Коломенского, Рязанского, Ярославского, Харьковского, Омского городских. Но почти сразу же стал называть и фамилии опорочивших себя руководителей, и не только представлявших советскую ветвь власти. Тогда-то и стала приподниматься завеса тайны вывода из ЦК первых секретарей региональных парторганизаций — Разумова, Румянцева, Шеболдаева, Вегера, а также Голодеда и Уншлихта. Все они, как и председатели соответствующих советов, исполкомов, были обвинены докладчиком в полном пренебрежении интересами людей, в беззакониях, от которых страдало население, прежде всего сельской местности. Яковлев резюмировал:

«Само собой разумеется, что практика подмены законов усмотрением той или иной группы бюрократов является делом антисоветским. Крестьянин ведь судит о власти не только по тому, каков закон — будь он великолепен. Но если исполнитель извращает его в своей деятельности, крестьянин будет судить о власти в первую очередь на основании действий исполнителей» [14].

Как бы мимоходом, невзначай коснулся Яковлев и еще одной достаточно серьезной проблемы:

«Партгруппы в советах и в особенности в исполкомах советов зачастую превратились в органы, подменяющие работу советов, в органы, кои все решают, а советам остается лишь проштамповать заранее заготовленное решение… Вывод отсюда: необходимо будет войти на очередной съезд партии с предложением об отмене пункта устава ВКП (б) об организации партгрупп в составе советов и их исполнительных комитетов с тем, чтобы все вопросы работы советов как в части хозяйственного, культурного и политического руководства, так и в части назначения людей обсуждались и решались непосредственно советами и их исполкомами без возложения на коммунистов обязанности голосовать в порядке партдисциплины за то или иное решение через партгруппы, не являющиеся выборными партийными органами» [15].

Так вроде бы неожиданно, чисто случайно возникла — и не где-нибудь, а на пленуме ЦК! — совершенно новая тема — постепенного выхода советов (правда, пока без указания — какого же конкретно уровня) из-под жесткого партийного контроля, превращения их в самостоятельную на деле, а не на словах, ветвь власти. Но разумеется, не для конкуренции или противостояния партийной, отнюдь нет. Главным образом для того, чтобы из нее в дальнейшем «черпать как из богатейшего резерва новые кадры для смены сгнивших или забюрократившихся» [16]. Именно так невзначай и прозвучала явно исходившая от сталинской группы оценка широкого руководства.

Доклад Яковлева не вызвал какой-либо полемики. Выступавшие в прениях председатели совнаркома УССС П.П. Любченко и КазССР УД. Исаев, ЦИК СССР — М.И. Калинин, Ленинградского облисполкома — А.П. Гричманов, Западно-Сибирского крайисполкома — Ф.П. Грядинский, Моссовета — Н.А. Булганин, Ленсовета — В.И. Шестаков говорили лишь о том, что ближе всего касалось их лично. Не о новом избирательном законе, а о недостатках в работе советов. Не возражая докладчику в целом, они всячески выгораживали те органы власти, которые возглавлялись ими непосредственно.

О главном же для доклада — о вводимой принципиально иной, нежели прежняя, избирательной системе — сказали лишь двое, чье мнение вполне можно было предсказать заранее. А.И. Стецкий прямо затронул вопрос возможных последствий альтернативных выборов и предостерег участников пленума от бездействия:

«И в колхозах могут выдвигать враждебного кандидата. Это совершенно ясно. Поэтому нужно заблаговременно позаботиться о том, чтобы не только был выдвинут наш кандидат, но чтобы наши кандидаты обсуждались на общих собраниях, чтобы за них агитировали и так далее, иначе может получиться кампания наоборот» [17].

После перерыва первым взял слово Молотов. Его выступление оказалось не только весьма пространным для прений —. продолжалось почти час, — но и сугубо политическим по сути. Вполне возможно, уловив настроения участников пленума, он постарался подсластить горькую пилюлю, по возможности смягчить впечатление, оставленное докладом Яковлева. Он стремился убедить членов ЦК в том, что узкое руководство не отказывается от изначального генерального курса, курса Октября, что внимание к советам, которые, конечно же, останутся под руководством партии, не только давно назрело, но и диктуется исключительно заветами Ленина. Молотов сразу же подчеркнул:

«Новая конституция поднимает роль советов, увеличивает их значение во всем строительстве социализма… Смысл избирательной кампании будет заключаться в том, чтобы отточить советы как орудие нашей партии, как организатора борьбы за победу коммунизма» [18].

Однако вслед за тем, практически без перехода Молотов обрушился на партократию, подмявшую под себя законные органы власти. Явно имея в виду первых секретарей крайкомов, обкомов, райкомов, он заметил: «В представлении некоторых товарищей у нас можно встретить такое отношение, что советский аппарат, это, ну второстепенная какая-то организация, а советские работники — это работники второго сорта. Речь идет о том, чтобы советы, советский аппарат, советских работников поставить в работе на более высокую ступень, выше» [19]. Иными словами, дал понять, что необходимо уравнять наконец-то советскую ветвь власти с партийной. И сделать это исключительно с точки зрения конституции, как старой, так и новой, только что принятой.

А чтобы не только подтвердить, но и усилить эту мысль, Молотов перешел к проблеме кадровой ротации, о чем утром уже говорил Яковлев в своем докладе. Он привел несколько примеров неспособности слишком многих профессиональных революционеров — несменяемых партийно-государственных руководителей — справляться со своими прямыми обязанностями на советских постах. Одновременно, опять же, как и Яковлев, весьма недвусмысленно объяснил причины вывода из состава ЦК некоторых из его членов. Назвал «Каминского по линии Наркомздрава, Сулимова по линии Совнаркома РСФСР, Жукова по линии местной промышленности», как не справившихся с решением жизненно важной проблемы охраны материнства — со строительством родильных домов, яслей, обеспечением их всем необходимым оборудованием. Каминский, Сулимов, Жуков, как прямо заявил Молотов, «совершенно бюрократически отнеслись к этому вопросу» [20].

Вслед за тем помянул Вячеслав Михайлович еще и Голодеда, также предъявив к нему претензии отнюдь не политического, а чисто хозяйственного свойства [21].

Наконец, завершая выступление, Молотов сделал важное заявление, посвященное все тому же кадровому вопросу:

«Конечно, надо понять, товарищи, что наши старые критерии старых партийцев теперь во многих отношениях недостаточны. Товарищ Сталин за последнее время несколько раз всем нам говорил о том, что наши старые оценки людей теперь совершенно недостаточны. Имеет дореволюционный партийный стаж, потом он имеет хорошее качество, что он участвовал в Октябрьской революции, имел заслуги в гражданской войне, потом он неплохо дрался против троцкистов и против правых. Все это надо понять и учесть как важный элемент в оценке человека. Но это недостаточно. В данное время от нас, от тех людей, которые являются представителями партии на любом участке работы, требуется, чтобы в духе тех требований партии, которые она теперь представляет в борьбе с недостатками работы в советах и с недостатками в подборе людей, требуется, чтобы руководители находили известный подход к этим людям и умели на места устаревшего хламья, обюрократившейся или очиновничейся группы работников выдвигать новых людей. Нам надо теперь добиться того, чтобы мы теперь выдвинули такие кадры людей в советы, высшие и местные органы советов, которые в соответствии с основными требованиями теперешнего момента твердо, последовательно, разумно, со знанием дела будут проводить политику партии на своем месте» [22].

Еще более неожиданным для собравшихся и настораживающим оказалось и иное. Своеобразное объяснение того, что Яковлев назвал в докладе историческим поворотом, который производит конституция, прозвучало из уст самого Сталина. В самом конце прений, когда речь зашла о поиске наиболее беспристрастной формы подсчета голосов, Иосиф Виссарионович заметил, что на Западе, благодаря многопартийности, такой проблемы нет. И вслед за тем внезапно бросил в зал весьма странную для подобного собрания фразу: «У нас различных партий нет. К счастью или к несчастью у нас одна партия» (выделено мной — Ю.Ж.). Он предложил поэтому, но лишь как временную меру, использовать для беспристрастного контроля за выборами представителей все тех же существующих общественных организаций, а не ВКП (б), как можно было бы ожидать от секретаря ЦК [23].

Вызов, открытый вызов партократии был брошен.

В тот же день, 27 июня, пленум единодушно поддержал проект нового избирательного закона и утвердил созыв сессии ЦИК СССР для его принятия на 7 июля. И все же узкое руководство еще раз подкрепило свое желание вынудить широкое руководство согласиться с неизбежной ротацией — добровольно, мирно и бескровно покинуть властные посты — еще одной репрессивной мерой.

29 июня, в последний день своей работы, пленум утвердил новое предложение ПБ о выводе из состава членов и кандидатов в члены, об исключении из партии четырех человек «ввиду поступивших неопровержимых данных о причастности их к контрреволюционной группировке» [24]. Трех «ленинградцев»: М.С. Чудова, в 1928—1936 гг. занимавшего должность второго секретаря Ленинградского обкома, а затем пониженного, назначенного председателем Всекопромсовета; А.И. Струппе, в 1932—1935 гг. председателя Леноблисполкома, с 1936 г. начальника Свердловского областного управления наркомата совхозов СССР; И.Ф. Кодацкого, с 1932 г. председателя Ленгорисполкома, в 1937 г. начальника главка легкого машиностроения НКТП. Кроме того, из ЦК вывели и И.П. Павлуновского, в 1928—1930 гг. замнаркома РКИ, затем члена президиума ВСНХ, с 1932 г. заместителя наркома тяжелой промышленности, в 1936 г. начальника Главтрансмаша НКТП, в 1937 г. — начальника мобилизационного отдела НКТП.

Тогда же лишились своих постов еще несколько человек, видных и малозаметных. 3 июня по просьбе Н.В. Крыленко сняли с должности заместителя наркома юстиции СССР Н.Н. Крестинского; 8 июня — председателя ЦИК АзССР М.М. Эфендиева, обвиненного Багировым в «покровительстве буржуазно-националистическим и муссаватистским элементам». 14 июня «в связи с переходом на другую работу», как уведомили официальные сообщения в газетах, освободили от занимаемой должности наркома внешней торговли СССР А.П. Розенгольца. 24 июня сняли, исключив заодно из партии и передав дело в НКВД, председателя СНК УзСССР Ф. Ходжаева — по настойчивой просьбе первого секретаря ЦК КП (б) Узбекистана А.И. Икрамова, сообщившего телеграммой в Москву, ПБ, о том, что глава республиканского правительства уличен в связях с «националистами, контрреволюционными террористами» [25].

Однако все эти сверхжесткие меры, неизбежно приводившие исключенных из партии, рано или поздно, в тюремные камеры, оказались бессмысленными, так и не привели к достижению той цели, которую поставила сталинская группа. Они стали всего лишь своеобразной прелюдией массовых репрессий, начавшихся буквально через несколько дней по инициативе широкого руководства, перешедшего в контрнаступление.

Онлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава восемнадцатая

Накануне закрытия пленума, 28 июня 1937 г., произошло нечто весьма странное, до наших дней окруженное плотной завесой тайны. ПБ приняло решение, нигде не зафиксированное — ни в его обычных протоколах, ни в «особой папке», но, тем не менее, существующее, даже имеющее обычный канцелярский номер: протокол 51, пункт 66 [1]. Оно гласило:

«1. Признать необходимым применение высшей меры наказания ко всем активистам, принадлежащим к повстанческой организации сосланных кулаков.

2. Для быстрейшего разрешения вопроса создать тройку в составе тов. Миронова (председатель), начальника управления НКВД по Западной Сибири, тов. Баркова, прокурора Западно-Сибирского края, и тов. Эйхе, секретаря Западно-Сибирского краевого комитета партии».


Содержание решения, бесспорно, свидетельствует, что оно появилось на свет, как реакция на обязательную для таких случаев инициативную записку Р.И. Эйхе. Записку, до сих пор не найденную, но, содержание которой можно реконструировать с большой достоверностью. Скорее всего, ею Эйхе попытался подтвердить и развить мысль, высказанную им еще на февральско-мартовском пленуме. Тогда он безапелляционно заявил: мол, в Западной Сибири существует «немалая группа заядлых врагов, которые будут пытаться всеми мерами продолжать борьбу» [2]. Вполне возможно, Эйхе отметил в записке и то, что не разоблаченная до сих пор полностью некая «повстанческая контрреволюционная организация» угрожает политической стабильности в крае, что особенно опасно в период подготовки и проведения избирательной кампании. И потому, как можно предположить, просил ПБ санкционировать создание «тройки», наделенной правом выносить смертные приговоры.

Подобное откровенное игнорирование права, презрение к существующей судебной системе, даже основанной на чрезвычайных законах, было присуще Роберту Индриковичу Эйхе издавна, практически всегда сопровождало его деятельность.

В 1930 г. жесткий, волюнтаристский стиль работы Эйхе, слишком наглядно продемонстрировавшего свою предельную некомпетентность, вызвал резкий и открытый протест большой группы ответственных работников Сибири. Однако именно они, а не Роберт Индрикович, были сняты со своих должностей. В 1934 г., в ходе хлебозаготовок, Эйхе истребовал от ПБ право давать санкцию на высшую меру наказания на подведомственной ему территории в течение двух месяцев — с 19 сентября по 15 ноября [3]. Видимо, вспомнив о том, он и обратился в ПБ с новой просьбой о создании внесудебного, не предусмотренного никакими законами органа, «тройки» — органа, явившегося почти точной копией тех военно-полевых судов, которые царили в стране в период первой русской революции.

Инициативная записка Р.И. Эйхе оказалась тем камушком, который вызвал страшную горную лавину. Три дня спустя, 2 июля, последовало еще одно решение ПБ, распространившее экстраординарные права, предоставленные поначалу лишь Эйхе, уже на всех без исключения первых секретарей ЦК нацкомпартий, обкомов и крайкомов.


«Замечено, — констатировалось в нем, — что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП (б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП (б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке»
[4].

Легко заметить странную двусмысленность решения. Прежде всего, то, что первых секретарей отнюдь не обязывали создавать «тройки» и брать на учет с помощью сотрудников НКВД возвратившихся из ссылки «кулаков и уголовников». Им только предлагалось, то есть оставлялось на их собственное усмотрение, сделать это или не сделать. Во-вторых, в решении ПБ от 2 июля вполне определенно говорилось о том, что взятых на учет следует разделить на «наиболее враждебных» и «менее активных». И в том, и в другом случае явно подразумевалась отдача на произвол «троек» далеко не всех взятых на учет, а лишь «зачинщиков всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений», а также участников подобного рода действий, несомненно, подлежащих уголовному преследованию. Наконец, вряд ли случайно на столь сложную и потому продолжительную работу отводилось всего пять дней. Безусловно, подразумевалось, что действовать «тройки» будут недолго и лишь по уже существующим в управлении НКВД спискам.

Столь же важным является иное. Что же произошло за те три дня, что отделяли два решения? Кто настоял на втором и подготовил его проект?


Сегодня достоверно известно только то, что последнее заседание ПБ — до принятия, как первого, так и второго решения — состоялось 23 июня, перед самым началом открытия пленума. На самом пленуме не прозвучало ни слова, давшего основание для принятия документа от 2 июля. Так, в докладе Яковлева можно насчитать всего несколько фраз, да и то не связанных одним периодом, о «врагах», к тому же применительно к конкретным партийным и советским работникам. Стецкий в своей речи вообще не коснулся этой проблемы, а Молотов посвятил ей всего три минуты в ходе часового выступления. Лишь двое из участвовавших в прениях, хотя и мимоходом, говорили о необходимости помнить о существовании политических противников. А.П. Гричманов: «Многие работники… ничего не делают в отношении разоблачения врагов». У.Д. Исаев: «На выборах мы будем сталкиваться с обстановкой непосредственной классовой борьбы. Муллы, троцкисты, всякие другие контрреволюционные элементы уже сейчас готовятся к выборам, уже сейчас ведут борьбу против нас…» [5].

Решение от 2 июля, безусловно, дублирует решение от 28 июня, порожденное запиской Эйхе. Как же возникла такая взаимосвязь и последовательность?

[b]Есть все основания полагать, что Р. И. Эйхе, обращаясь в ПБ, действовал не только от себя, лишь в своих интересах. Он выражал требования значительной группы первых секретарей, а может быть, и их абсолютного большинства, настаивал на том, что загодя обговорили члены широкого руководства в кулуарах пленума либо вечером после доклада Яковлева и речи Молотова. Трудно отказаться от предположения, что инициативная записка Эйхе являлась неким пробным шаром, способом проверить, пойдет ли сталинская группа им навстречу в данном вопросе и насколько, чтобы в противном случае предпринять адекватные меры. Например, поставить вопрос о дальнейшем пребывании в составе ЦК, в партии Яковлева, Стецкого, а может быть, еще и тех, кто стоял за их спиной, — Сталина, Молотова, Ворошилова, Жданова, Вышинского и других. Тех, кто не только откровенно угрожал им, членам ЦК, от которых, единственных, и зависели состав ПБ, секретариата, оргбюро, но и продемонстрировал весьма действенный способ борьбы с противниками, заставив пленум всего лишь тремя поднятиями рук сократить численность членов и кандидатов в члены ЦК практически на треть.В пользу такого предположения говорит косвенный, но заслуживающий самого пристального внимания факт — редкое, даже уникальное посещение руководителями региональных парторганизаций кремлевского кабинета Сталина в те самые дни, что и разделяют принятие двух решений ПБ. 1 июля со Сталиным и Молотовым встретились пять первых секретарей: Дальне-Восточного крайкома — И.М. Варейкис, Саратовского крайкома — А.И. Криницкий, ЦК КП (б) Азербайджана — М.-Д.А. Багиров, Горьковского обкома — А.Я. Столяр, Сталинградского обкома — Б.А. Семенов. 2 июля еще четверо: Омского обкома — Д.А. Булатов, Северного крайкома — Д.А. Конторин, Харьковского обкома — Н.Ф. Гикало, ЦК КП(б) Киргизии — М.К. Аммосов. Примечательно, что они заходили в кабинет Сталина не вместе, а последовательно, друг за другом, причем первые беседовали со Сталиным и Молотовым довольно долго — Варейкис более двух часов, Булатов около часа, остальные же выходили довольно быстро, через 40, 30, 15 минут [6].

Мы уже никогда не узнаем, о чем тогда шла речь. Возможно, о каких-либо конкретных проблемах отдельных регионов или об общем для них, например, о сельском хозяйстве, о котором шла речь на пленуме. Может быть, о подготовке к выборам, о разработке тактики выдвижения и поддержки кандидатов в депутаты от партии. Однако нельзя исключить и того, что разговоры с первыми секретарями 1 и 2 июля стали своеобразным опросом широкого руководства по поводу записки Эйхе. Столь же вероятно и то, что все эти посетители кабинета Сталина, начиная с Варейкиса и Булатова, ультимативно требовали наделения всех первых секретарей теми же правами, которые уже обрел руководитель Западно-Сибирской партийной организации. При этом могло оказаться и так, что Варейкис и Булатов излагали мнение большинства широкого руководства, а остальные лишь подтверждали это.

Но как бы то ни было, остается непреложным факт, что решение ПБ появилось именно 2 июля, после двухдневных переговоров с первыми секретарями. В тот самый день, в который зафиксирована рабочая встреча только двух членов узкого руководства, Сталина и Молотова, продолжавшаяся с 2 часов 40 минут дня до 7 часов 45 минут вечера. Небезынтересно и другое. 1 июля у Сталина побывал фактический руководитель КПК М.Ф. Шкирятов, а 2 июля — заведующий ОРПО Г.М. Маленков, то есть ответственные сотрудники аппарата ЦК, напрямую занимающиеся как постоянным контролем за всеми без исключениями членами партии, так и перемещением, назначением и снятием с должности тех, кто входил в номенклатуру ПБ.

И еще одно настораживающее совпадение, если это можно назвать совпадением: шестеро из девяти первых секретарей, посетивших Сталина в его кремлевском кабинете 1 и 2 июля, — Варейкис, Криницкий, Багиров, Столяр, Семенов, Булатов — оказались в числе первых, направивших в Москву на утверждение состав «троек» и число подлежащих расстрелу и высылке. Зачем же Эйхе и его коллегам, если требование о проведении массовых репрессий исходило также и от них, вдруг потребовались не когда-либо, а именно в середине 1937 г. столь жесткие, крайние меры? Объяснение пока может быть лишь одно, то, что исходит из классического положения римского права: «Ищи, кому выгодно». Ну, а широкомасштабные репрессии, да еще направленные против десятков и сотен тысяч крестьян, были выгодны, прежде всего, первым секретарям обкомов и крайкомов. Тем, кто в годы коллективизации восстановил против себя большую часть населения, которую и составляли колхозники и рабочие совхозов: верующих — бессмысленным закрытием церквей; рабочих и служащих — отвратительной организацией снабжения продовольствием, предметами широкого потребления в годы первой и второй пятилеток с их карточной системой.

Именно местным партийным руководителям, и именно теперь, в ходе всеобщих равных, прямых, тайных, да еще и альтернативных выборов, грозило самое страшное — потеря одного из двух постов, советского, обеспечивавшего им пребывание в широком руководстве, гарантировавшего обладание неограниченной властью. Ведь по сложившейся за истекшее десятилетие практике первые секретари крайкомов и обкомов обязательно избирались сначала депутатами всесоюзных съездов советов, а уже на них и членами ЦИК СССР, как бы подтверждая тем полную и единодушную поддержку всего населения края, области. Потеря же депутатства, теперь уже в Верховном Совете СССР, означала утрату доверия со стороны, как беспартийных, так и членов партии. А в таком случае чуть ли не автоматически мог возникнуть вопрос о дальнейшем пребывании данного первого секретаря и на его основном посту, партийном. Решением ПБ по представлению ОРПО его могли утвердить на иной должности, вполне возможно, на хозяйственной, требующей образования, знаний, опыта — всего того, чем он не обладал.

Столь же выгодными массовые репрессии оказывались и для НКВД, карательной в основе организации, существование которой после фактического завершения «разоблачений» и арестов подлинных или мнимых сторонников Троцкого, Зиновьева, Бухарина теряло смысл. И потому, вполне возможно, что Ежов, сам выходец из партократии, в недавнем прошлом секретарь Марийского обкома, Семипалатинского губкома, Казахского крайкома, не утратив чувства корпоративности, легко нашел общий язык с Эйхе, со многими первыми секретарями и согласился с необходимостью как можно скорее устранить тех, кто непременно проголосовал бы против них, а может быть, и провел бы собственных депутатов.

Если это так, то становится понятным отсутствие Ежова в кремлевском кабинете Сталина 1 и 2 июля. Именно ему, вероятно, и пришлось готовить проект решения ПБ от 2 июля, которым НКВД отводилась столь существенная, но пока не основная роль — взятие на учет «кулаков и уголовников», иными словами, тех крестьян, которым благодаря А.Я. Вышинскому возвратили избирательные права; разделение их на две группы — подлежащих расстрелу либо высылке; определение места ссылки, вернее — создание многочисленных исправительно-трудовых лагерей в соответствии с нуждами экономики.

После появления на свет решения ПБ от 2 июля, разосланного циркулярно во все крайкомы, обкомы и ЦК нацкомпартий в тот же день [7], уже не было ничего удивительного в том, как прошли незамедлительно созванные традиционные и в большой степени рутинные партактивы для обсуждения итогов июньского пленума, какие резолюции были на них приняты. Первые партактивы провели в Москве и Ленинграде уже 4 — 5 июля, где не говорили ни о сути и особенностях новой избирательной системы, ни о подготовке агитаторов и пропагандистов к выборам. Внимание было сосредоточено на другом, не имевшем отношения к пленуму, но готовившем членов партии к тому, что должно было неизбежно вскоре произойти.

«Каждый партийный и непартийный большевик, — отмечалось в резолюции московского актива, на котором с докладом выступил Н.С. Хрущев, — должен помнить, что враги народа, подонки эксплуататорских классов — японо-германские фашистские агенты, троцкисты, зиновьевцы, правые, эти шпионы, диверсанты и убийцы, будут всячески пытаться использовать выборы для своих вражеских контрреволюционных целей… Разоблачение, выкорчевывание и разгром всех врагов народа являются важнейшим условием успешного проведения выборов в советы, осуществления сталинской конституции и дальнейшего победоносного продвижения нашей страны к коммунизму» [8].

Столь же агрессивной оказалась и резолюция, принятая ленинградским партактивом. Она директивно определяла:

«Боевая задача ленинградской партийной организации заключается в том, чтобы выкорчевать до конца из партийных, советских, профсоюзных и комсомольских организаций вредителей, шпионов, контрреволюционных троцкистско-зиновьевско-бухаринских выродков и поставить на все участки работы преданных делу социализма воинствующих партийных и беспартийных большевиков, верных сынов партии и родины» [9].

После столь откровенного призыва превратить выборную кампанию в «охоту на ведьм» не стал удивительным ход четвертой сессии ЦИК СССР седьмого созыва, открывшейся, как и предусматривалось, 7 июля. На ней, как и на пленуме, с докладом о проекте «Положения о выборах в Верховный Совет СССР» выступил Я.А. Яковлев. Практически он повторил все то, о чем говорил десять дней назад: о том, как обеспечиваются всеобщее, равное и прямое избирательное право и тайное голосование, как обеспечивается право общественных организаций и обществ трудящихся выдвигать своих кандидатов; здесь подчеркнул, что статья 125-я Конституции, провозглашая свободу слова, печати, собраний и митингов, уличных шествий и демонстраций, собственно, и является гарантией данного права. Рассказал о том, как будут организованы выборы.

После этого Яковлев резко отрицательно оценил работу советов в целом и настоятельно предложил выдвигать кандидатами в депутаты новые кадры, черпая из неиссякаемого, по его словам, резерва — молодежи, женщин, беспартийных. «Советская демократия, — подчеркнул Яковлев, — не только не боится народа, не только не отделяет себя от народа, но обращается к массам трудящихся, предлагая трудящимся выставлять своих кандидатов на заводах, фабриках, в колхозах, совхозах… Неуклонное осуществление Сталинской конституции и избирательного закона, несомненно, обеспечит на основе критики недостатков работы советов и выдвижения в советы новых людей (выделено мной — Ю.Ж.) улучшение работы советов снизу доверху» [10].

Однако доклад Яковлева оказался гласом вопиющего в пустыне. Все без исключения участники начавшихся вслед за тем прений демонстративно игнорировали суть услышанного. Говорили о чем угодно, только не о главной проблеме. Так, взявший слово первым глава украинского правительства П.П. Любченко ограничился восхвалением, да и то в предельно общей форме, конституции и новой избирательной системы, доказывал их преимущества, сравнивая с тем, чем располагали западные страны, прежде всего, Польша. Столь же бессодержательными стали речи начальника Главсевморпути О.Ю. Шмидта, председателя ЦИК Грузинской ССР Ф.Я. Махарадзе, многих других. Ну а советские чиновники — председатель СНК Казахской ССР УД. Исаев, председатель Куйбышевского облисполкома Г.Т. Полбицын, заместитель начальника председателя Ленсовета А.М. Иванов, нарком местной промышленности БССР А.Я. Белтин, как и требовалось по плохому сценарию, занялись уничижительной самокритикой. Но все же превалировала в прениях иная тема — та, что обозначилась на партактивах.

Вице-президент АН УССР А.Г. Шлихтер, в прошлом видный государственный деятель, занимавший посты наркома продовольствия РСФСР и УССР, Наркомзема УССР, с трибуны сессии воззвал к пролитию крови.

«Врагам народа, — запугивал он собравшихся в зале, — удалось проникнуть на ответственнейшие участки нашей работы. Мы не сумели разоблачить своевременно всех этих мерзавцев, японо-германских шпионов, диверсантов, троцкистов и прочую сволочь… Такие преступления, как измена родине, нарушение присяги, переход на сторону врага, — все эти преступления могли бы быть предупреждены своевременно, если бы революционная бдительность была на должной высоте… Никакой пощады врагам народа!» [11].

Многолетний лидер комсомольцев А.В. Косарев почему-то пренебрег возможностью выдвигать кандидатов в депутаты от молодежи. Предпочел — разумеется, от имени ВЛКСМ — лишь поддерживать кандидатов, которых должен был выдвинуть кто угодно, но только не молодежные организации. «Молодежь нашей страны, — сказал он, — руководимая партией, ею воспитываемая, будет поддерживать тех кандидатов на предстоящих выборах в советы, кто предан социализму, кто честен перед страной, кто честен перед партией, кто борется с изменниками делу партии Ленина — Сталина, кто борется с предателями родины, врагами народа — троцкистами, бухаринцами и иными двурушниками, кто умеет обнаруживать этих врагов народа и их обезвреживать» [12].

Также принявший участие в прениях А.Я. Вышинский занял несколько иную, весьма похожую на промежуточную, позицию. С одной стороны, он заклинал всех всемерно соблюдать законность. Вряд ли случайно заявил:

«Стабильность закона требует единообразия и единого понимания законности. Противниками этой законности до сих пор продолжают оставаться «местные влияния», о которых Ленин писал как об одном из величайших препятствий к установлению законности и культурности. Надо признать, что в практике у нас до сих пор встречаются грубые нарушения советских законов. Тов. Яковлев вчера приводил примеры нарушения законов со стороны советов, а я добавляю — при явном, очень часто, к сожалению, бездействии и попустительстве со стороны местных прокуроров».

Это был явный выпад против создания «троек», предусматривавших включение в их состав прокуроров. И, чтобы усилить именно такой смысл сказанного, Вышинский продолжил:

«Задача прокуратуры — беспощадно бороться со всякого рода нарушителями советских законов, со всеми и всяческими врагами социалистического государства и дела социализма. Советская прокуратура должна наносить беспощадные и меткие удары по всем врагам, подрывающим советские порядки и самую основу социалистического государства — общественную социалистическую собственность, по всем предателям, изменникам и агентам фашистских иностранных разведок, не прекращающих своей борьбы против СССР».

Нетрудно заметить, что в названном ряду преступлений, с которыми должна была, по мнению Вышинского, бороться прокуратура, отсутствовали «бывшие кулаки» и «уголовники».

И все же Вышинский сделал реверанс «ястребам». Он привел только один конкретный пример — случай антисоветской пропаганды, которой занимался нищий раскулаченный [13]. Но даже столь незначительный отход от прежней линии позволяет говорить не только о том, что Вышинский уже знал о содержании решения ПБ от 2 июля, но и о том, что внутри сталинской группы, до той поры, в общем, монолитной, наметились первые серьезные расхождения. Начали обозначаться различные позиции, порожденные неуверенностью в собственных силах, в. способности не только выдержать, но и отразить натиск широкого руководства.

…На третий день работы сессия ЦИК СССР единогласно утвердила «Положение о выборах в Верховный Совет СССР». Новая избирательная система, включая альтернативность, стала законом. Однако массовые репрессии, начавшиеся в те самые дни, сразу превратили его в ничего не значащий листок бумаги.

Срок, установленный решением ПБ от 2 июля, истекал спустя пять дней, то есть 7 и 8 июля — в зависимости от момента получения/расшифровки циркулярной телеграммы и от часового пояса, в котором находился тот или иной регион. Тем не менее, первые ответы вовремя поступили лишь из Крымского, Татарского и Удмуртского обкомов, к тому же только с предлагаемым на утверждение составом «троек» [14]. Следующая группа телеграмм пришла в Москву с небольшим опозданием — 9, 10 и 11 июля, что со всей очевидностью свидетельствовало о далеко не случайно предельном ограничении срока, данного ПБ и рассчитанного на невозможность выполнить при всем желании решение.

Свидетельствовало такое опоздание и о том, что и первые секретари, и начальники местных управлений НКВД были явно не готовы к проведению карательных операций, не располагали сведениями ни об «антисоветских преступлениях бывших кулаков и уголовников», ни тем более о каких-либо «подпольных организациях», их «участниках» и «руководителях».

«ЛИМИТЫ», ЗАПРОШЕННЫЕ РУКОВОДИТЕЛЯМИ РЕГИОНАЛЬНЫХ ПАРТОРГАНИЗАЦИЙ И УТВЕРЖДЕННЫЕ ПБ [15]
Регион
Расстрел
Высылка
Северо-Осетинская АССР
169
200
Башкирская АССР


Омская область
479
1959
Черниговская область
244
1379
Чувашская АССР
140
877
Западно-Сибирский край
10800

Красноярский край


Туркменская ССР
500
1475
Куйбышевская область
1881
4259
Дагестанская АССР
600
2485
Дальне-Восточный край
3017
3681
Мордовская АССР
1250
2263
Азербайджанская ССР
1000
3000
Таджикская ССР
всего 1775
Северо-Казахстанская область
658
310
Белорусская ССР
3000
9800
Сталинградская область
800
2200
Крымская АССР
143
1383
Московская область
8500
32805
Казахская ССР
2346
4403
Курская область
1798
2986
Кировская область
368
510
Кабардино-Балкарская АССР
360
467
Челябинская область
2552
5401
Марийская АССР
674
1439
Саратовская область
437
1586
Воронежская область
850
3687
Свердловская область
5000
7000
Ивановская область
342
1718
Коми АССР
211
221
Карельская АССР
12
74
Грузинская ССР
1419
1562
Горьковская область
2295
4285
Удмуртская АССР
63
423
Азово-Черноморский край
6644
6962
Орджоникидзевский край
2461
3672
Оренбургская область
1740
3150
Узбекская ССР
1489
3952
Ярославская область
685
1265
Чечено-Ингушская АССР
1417
1256
Молдавская АССР
11
248
Кустанайская область
145
354
Армянская ССР
500
650

Таким образом, на 11 июля в ПБ поступили сведения о намеченном составе «троек» от 43 из 71 первых секретарей ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов, прямо подчиненных ЦК ВКП (б). Иными словами, треть их совсем не торопилась, а может быть, и вообще не собиралась воспользоваться весьма сомнительными правами, свалившимися на них столь неожиданно. Не собирались ни создавать «тройки», ни проводить карательные акции. Это, а также указанные в шифротелеграммах по 43 регионам страны из 78, установленных новой конституцией, цифры «лимитов» по обеим категориям — расстрел, высылка — позволяют назвать поименно тех партократов, кто более других жаждал крови, и отнюдь не в переносном смысле.

Оказалось, что [b]численность намеченных жертв свыше пяти тысяч определили семеро: А. Икрамов — Узбекская ССР, 5441 человек; К.М. Сергеев — Орджоникидзевский (бывший Ставропольский) край, 6133; П.П. Постышев — Куйбышевская область, 6140; Ю.М. Каганович — Горьковская область, 6580; И.М. Варейкис — Дальне-Восточный край, 6698; Л.И. Мирзоян — Казахская ССР, 6749; К.В. Рындин — Челябинская область, 7953. Сочли, что число жертв «троек» должно превысить 10 тысяч человек, уже только трое: А.Я. Столяр — Свердловская область, 12 000; В.Ф. Шарангович — Белорусская ССР, 12 800, и Е.Г. Евдокимов — Азово-Черноморский край, 13 606 человек. Самыми же кровожадными оказались двое: Р.И. Эйхе, заявивший о желании только расстрелять 10 800 жителей Западно-Сибирского края, не говоря о еще не определенном числе тех, кого он намеревался отправить в ссылку; и Н.С. Хрущев, который сумел подозрительно быстро разыскать и «учесть» в Московской области, а затем и настаивать на приговоре к расстрелу либо высылке 41 305 «бывших кулаков» и «уголовников».[/b]

Но 11 первых секретарей — четверть всех, принявших на 11 июля новые правила игры, практически отписались, определили для своих регионов число тех, кому намеревались установить либо высшую меру наказания, либо высылку, в пределах тысячи человек. Вполне возможно, это были те, кто уже был арестован и ожидал суда.

Однако к концу июля положение радикально изменилось: Ежов (или его помощники) свел воедино данные о намечаемых массовых репрессиях, полученные уже практически из всех регионов страны. И, несколько скорректировав, сделал их руководством к действию местных управлений вверенного ему НКВД [16]

Азербайджанская ССР
1500
3750
Армянская ССР
500
1000
Белорусская ССР
2000
10000
Грузинская ССР
2000
3000
Киргизская ССР
250
500
Таджикская ССР
500
1300
Туркменская ССР
500
1500
Узбекская ССР
750
4000
РСФСР
Башкирская АССР
500
1500
Бурят-Монгольская АССР
350
1500
Дагестанская АССР
500
2500
Карельская АССР
300
700
Кабардино-Балкарская АССР
300
700
Крымская АССР
300
1200
Коми АССР
100
300
Калмыцкая АССР
100
300
Марийская АССР
300
1500
Мордовская АССР
300
1500
Немцев Поволжья АССР
200
700
Северо-Осетинская АССР
200
500
Татарская АССР
500
1500
Удмуртская АССР
200
500
Чечено-Ингушская АССР
500
1500
Чувашская АССР
300
1500
Азово-Черноморский край
5000
8000
Дальне-Восточный край
2000
4000
Западно-Сибирский край
5000
12000
Красноярский край
750
2500
Орджоникидзевский край
1000
4000
Восточно-Сибирский край
1000
4000
Воронежская область
1000
3500
Горьковская область
1000
3500
Западная область
1000
5000
Ивановская область
750
2000
Калининская область
1000
3000
Курская область
1000
3000
Куйбышевская область
1000
4000
Кировская область
500
1500
Ленинградская область
4000
10000
Московская область
5000
30000
Омская область
1000
2500
Оренбургская область
1500
3000
Саратовская область
1000
2000
Сталинградская область
1000
3000
Свердловская область
4000
6000
Северная область
750
2000
Челябинская область
1500
4500
Ярославская область
750
1250
Украинская ССР
Харьковская область
1500
4000
Донецкая область
1000
3000
Одесская область
1000
3500
Черниговская область
300
1300
Молдавская АССР
200
500
Казахская ССР
Северо-Казахстанская область
650
300
Южно-Казахстанская область
350
600
Западно-Казахстанская область
100
200
Кустанайская область
150
450
Восточно-Казахстанская область
300
1050
Актюбинская область
350
1000
Карагандинская область
400
600
Алма-Атинская область
200
800


Таблица эта явилась составной частью приказа Н.И. Ежова по НКВД от 30 июля 1937 г. «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». И хотя составившие ее цифры еще не позволяли получить полные, исчерпывающие данные, ибо не содержали сведений по девяти регионам страны, они оказались все же более чем показательными. Уже определили число будущих безымянных жертв в ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА ЧЕЛОВЕК, свидетельствуя, что намеченная акция обернется невиданными ранее, воистину массовыми репрессиями.

Ну, а сами «лимиты» по союзным и автономным республикам, краям и областям подтверждали: исходят они, полностью опираются на те, что изначально предложили первые секретари, мало чем отличаются от последних, а если и меняются, то лишь в незначительных пределах, от 700 до 2000, да и то в сторону снижения. Как и в начале месяца, цифры эти выглядели откровенно произвольными, явно случайными, надуманными, о чем, помимо прочего, говорили удивительные совпадения величин «лимитов» по ряду регионов, далеко не всегда схожих по численности населения, экономическим и социальным условиям. Например, для Башкирской с населением в 3,1 млн. человек, и Бурят-Монгольской — 0,5 млн. человек — автономных республик.

Столь же несомненно, что готовившиеся массовые репрессии сохранили свою прежнюю направленность.

«Материалами следствия по делам антисоветских формирований, — беззастенчиво фантазировал Ежов, в первом абзаце приказа ссылаясь на нечто не существующее в природе, — устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов».

Под всеми ими нарком, так же как и первые секретари, имел, прежде всего, в виду крестьян, уже отбывших наказание по указу от 7 августа 1932 г. либо досрочно освобожденных по решению ПБ, а также тех, кого в свое время раскулачили и выслали в отдаленные районы Сибири. Тех крестьян, кому новая конституция, новый избирательный закон возвратили гражданские права, в том числе право выдвигать собственных кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, открыто агитировать за них и, главное, голосовать за них.

Лишь затем нарком добавил к крестьянам политических противников, в годы революции и гражданской войны выступавших против советской власти — открыто, на поле боя, либо в органах власти, провозгласивших независимость Украины и Белоруссии, Грузии, Армении и Азербайджана, Бухары и Хивы. Тех самых, кого предельно легко можно было обнаружить самым излюбленным Ежовым способом — простым прочтением анкет и автобиографий, ибо все они, вновь становившиеся «врагами», хотя не так давно были помилованы той же советской властью, не скрывали, да и не могли скрыть свое прошлое.

«Остались почти нетронутыми в деревне, — многозначительно отмечал Ежов, опять же помещая всех новоявленных противников лишь в сельскую местность, — значительные кадры антисоветских политических партий: (эсеров, грузменов [грузинских меньшевиков —Ю.Ж.], дашнаков, мусаватистов, иттихадистов), а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов».

Пришлось Ежову дать четкое определение тех, кого вот уже месяц относили к весьма расплывчатой категории «уголовников». Приказом устанавливалось: «Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, ското-конокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой…. находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность».

Не довольствуясь даже таким поистине всеобъемлющим перечнем «новых врагов», объявил нарком и о том, что репрессиям подлежат еще две значительные по численности группы граждан СССР:

«Семьи, члены которых способны к активным антисоветских действиям. Члены такой семьи с особого решения тройки подлежат выдворению в лагеря или трудпоселки. Семьи лиц, репрессированных по 1-й категории, проживающие в пограничной полосе, подлежат переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей. Семьи репрессированных по 1-й категории, проживающие в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове-на-Дону, Таганроге и в районах Сочи, Гагры, и Сухуми (регионе, где находились правительственные дачи — Ю.Ж.) подлежат выселению из этих пунктов в другие области по их выбору, за исключением пограничной полосы».

Так Ежов определил объект карательной акции. Определил он и время ее проведения:

«Приказываю — с 5 августа 1937 г. во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников. В Узбекской, Таджикской и Киргизской ССР операцию начать с 10 августа с.г., а в Дальне-Восточном и Красноярском краях и Восточно-Сибирской области — с 15 августа с.г.».

Завершить же акцию органам НКВД следовало через четыре месяца, к 5—15 декабря [17]. Именно тогда, когда предполагались выборы в Верховный Совет СССР. Таким образом, массовые репрессии обязательно должны были сопровождать, создавая угрожающий фон, всю избирательную кампанию — и выдвижение кандидатов, и агитацию в их поддержку, и сами выборы. При всем желании подобную временную накладку двух столь значимых событий как случайное совпадение расценить невозможно. Не может возникнуть ни малейшего сомнения в том, что карательная операция и задумывалась как предельно жесткое средство, позволявшее воздействовать на выборы и добиться в ходе их вполне определенных, заведомо необходимых ее организаторам результатов.

Содержалось в приказе Ежова и еще одно многозначительное положение, принципиально менявшее его лично реальное положение на вершине власти, которое представляло ему поистине неограниченные полномочия. Пятый раздел документа гласил: отныне не ПБ, а только он, нарком, утверждает «персональный состав республиканских, краевых и областных троек». Далее шло уточнение, в соответствии с которым один из трех непременных поначалу членов таких внесудебных, незаконных органов — прокурор — «на заседании троек может присутствовать». При такой формулировке любому становилось понятно: но может и не присутствовать. А еще один пункт того же раздела практически превращал «тройки» из межведомственного органа в инструмент исключительно Наркомвнудела. «Тройки», указывалось в приказе, будут собираться для работы «в пунктах расположения соответствующих НКВД, УНКВД» 18].

Так начиналась самая страшная 15-месячная полоса в жизни СССР, почти сразу же окрещенная в народе «ежовщиной».

…С каждой неделей массовые репрессии ширились, поражая не только крестьянство, но и тех, кто развязал против них некое подобие гражданской войны. А потому сегодня может сложиться впечатление, что реформаторы, воспользовавшись ситуацией, решили под шумок продолжить расправу со своими старыми противниками. Уже не прибегая к таким формальностям, как одобрение пленума, они за три месяца сумели вывести из состава ЦК, КПК и ЦРК шестнадцать первых секретарей, почти сразу же арестованных, а затем расстрелянных.

В июле семерых: Воронежского обкома — Е.И. Рындина, Красноярского — П.Д. Акулинушкина, Саратовского — А.Д. Криницкого, Ивановского — И.П. Носова, Северо-Осетинского — Г.В. Маурера, Мордовского - В.М. Путнина, ЦК КП (б) Белоруссии — В.Ф. Шаранговича.

В августе — сентябре девятерых: Винницкого обкома — В.И. Чернявского, Татарского — А.К. Лепу, Черниговского — П.Ф. Маркитина, Харьковского — М.М. Хатаевича, Сталинградского — Б.А. Семенова, Башкирского — Я.Б. Быкина, Молдавского — В.З. Тодреса, Кара-Калпакского — Д. Ризаева, очередного Мордовского — М.К. Полякова.


В этот условный, ибо он составлен постфактум, проскрипционный список с полным на то основанием следует внести снятых в августе еще двоих: кандидата в члены ЦК, второго секретаря Дальне-Восточного крайкома В.В. Птуху, незадолго перед тем возглавлявшего Сталинградский (прежде Нижне-Волжский) крайком, и члена ЦК И.А. Зеленского, в 1921 — 1923 гг. первого секретаря МК, в 1924 г. секретаря ЦК РКП (б), затем, как открытого сторонника Зиновьева, направленного в почетную ссылку — председателем Средне-Азиатского бюро ЦК ВКП (б), в 1930 г. его вновь понизили в должности, перевели на хозяйственную работу, утвердив председателем Центросоюза.

Все они, как и те, кого вывели из ЦК в мае и июне, были профессиональными партработниками. Большинство из них занимало свои весьма высокие посты от десяти (Быкин, Криницкий, Хатаевич) до четырех лет. Одни прежде работали областными уполномоченными ЦКК (Акулинушкин, Шарангович), другие возглавляли крайкомы или обкомы (Криницкий, Маурер, Семенов, Хатаевич) либо трудились в них на подчиненных ролях, никогда (кроме Зеленского) не примыкали ни к какой оппозиции и являлись, казалось бы, самыми верными и надежными солдатами партии.

В свою очередь, первые секретари, пока еще остававшиеся на своих постах, не обращали внимания на происходившее с их коллегами. Как и прежде, они выступали горячими приверженцами самых жестких, насильственных мер, и не только по отношению к троцкистам, зиновьевцам, правым, к беспартийной массе крестьян. Пытались проводить репрессии уже и советских работников на своих подконтрольных территориях с таким рвением, что ПБ и Сталину, но лишь до конца июня 1937 г., не раз приходилось их одергивать, резко осаживать. Теперь же, когда они фактически получили полную свободу действий, их ретивость стала неумолимо оборачиваться уже ничем не ограниченной «охотой на ведьм».

Вот несколько наиболее характерных примеров.

24 июня 1937 г. ПБ без каких-либо комментариев молниеносно утвердило следующую просьбу первого секретаря ЦК КП (б) Узбекистана А.И. Икрамова:

«ЦК КП (б) Узбекистана просит санкции ЦК ВКП (б) на снятие Файзуллы Ходжаева с поста председателя Совнаркома Узбекистана за связь с националистическими контрреволюционными террористами. Файзулла Ходжаев систематически поддерживал связь с рядом крупных националистов-террористов, ныне арестованных: Аминов, Санджаев, Атаходжаев, Курбанов Н., Сатарходжаев, Бурханов, Ибад Ходжаев и др. Когда часть из них во время проверки партдокументов была исключена из партии как националисты, он не только не порвал связь с ними, но защищал их, ходатайствовал о восстановлении их в партии как неправильно исключенных, демонстративно поддерживал с ними личные связи. Также он защищал вредительскую национал-троцкистскую группу, орудовавшую в Бухаре. На квартире его брата Ибад Ходжаева (покончившего самоубийством) было совещание национал-террористов, на котором обсуждался вопрос о подготовке к терактам. Все участники этого совещания уже арестованы и признали себя виновными. Несмотря на это, Ф. Ходжаев в своем выступлении на пленуме ЦК КП (б) Узбекистана в марте и па съезде всячески старался смазать это дело, более того, Ф. Ходжаев распространял слухи, что его брат-самоубийца Ибад Ходжаев — жертва неправильного исключения из партии. Я убежден, что при более тщательном расследовании вскроется его руководящая роль в этом деле» [19].

Уже в сентябре пленум ЦК КП (б) Узбекистана исключит самого А. Икрамова из партии. А в марте 1938 г. Икрамов и Ходжаев вместе окажутся на скамье подсудимых, станут обвиняемыми по делу «Антисоветского право-троцкистского блока» и будут расстреляны в один день.

8 июля в ЦК пришла еще одна шифротелеграмма. На этот раз из Омска.

«Решением бюро обкома председатель облисполкома Кондратьев снят с работы за связь с врагами народа, как не заслуживающий доверия партийный работник. Снят также секретарь Тарского окружкома Карклин, бывший уральский работник, за связь с врагами народа, арестованными в Свердловске. Прошу ЦК утвердить наше решение и командировать работника на должность председателя облисполкома. Булатов».

8 октября сам Д.А. Булатов, первый секретарь Омского обкома, «за игнорирование решений февральско-мартовского и июльского пленумов», «за покровительство врагам народа и как не обеспечивший руководство областной парторганизации» будет снят решением пленума обкома, потом арестован и расстрелян [20].

13 июля первый секретарь ЦК КП (б) Казахстана Л.И. Мирзоян направил в Москву на имя Сталина шифротелеграмму следующего содержания:

«Во время съезда компартии Казахстана кандидатура председателя Казахского ЦИК тов. Кулумбетова после длительного обсуждения на пленуме съезда тайным голосованием была провалена. Основным мотивом отвода и провала был факт перехода в 1919 г. тов. Кулумбетова с оружием в руках на сторону врага. За последние два месяца после съезда ряд арестованных участников контрреволюционной рыскуловской и нурмаковской организации показывают на Кулумбетова как на одного из активных участников этой национал-фашистской организации. Возможно, в ближайшие дни следствие покажет необходимость ареста Кулумбетова. Мы считаем совершенно необходимым освободить Кулумбетова от обязанностей председателя ЦИКа и просим ЦК ВКП (б) утвердить наше предложение об освобождении Кулумбетова от обязанностей председателя ЦИКа. Кандидатуру нового председателя ЦИКа внесем на утверждение Политбюро в ближайшие дни».

Спустя два дня ПБ утвердило предложение Мирзояна [21]. У. Кулумбетов был снят, арестован, расстрелян. Через год его судьбу повторил Мирзоян.

22 июля по просьбе первого секретаря ЦК КП (б) Туркмении Анна-Махамедова ПБ санкционировало снятие с работы, исключение из партии и передачу в органы НКВД председателя ЦИКа Туркменской ССР Надирбая Айтакова, заместителя председателя СНК республики Курбана Сахатова и редактора газеты «Совет Туркменистан» Ташназарова. Через два с половиной месяца, 5 октября, был репрессирован и Анна-Мухамедов [22].

11 сентября от первого секретаря Мордовского обкома И.А. Кузнецова, утвержденного в этой должности за две недели до того, 26 августа, поступила шифротелеграмма. Она информировала руководство:

«Пленум Мордовского обкома ВКП (б) 9 сентября снял с работы и вывел из состава бюро и пленума обкома Сурдина — председателя ЦИКа и Козикова — председателя СНК Мордовской АССР за связь и покровительство врагам народа, потерю политической бдительности, бездеятельность в работе и игнорирование нужд трудящихся. Прошу утвердить данное решение».

ПБ пошло навстречу Кузнецову в тот же день
[23].

Скорее всего, также основываясь лишь на все усиливавшихся недоверии и подозрительности, участившихся инсинуациях и прямых доносах, сняли с занимаемых постов и арестовали секретаря ЦИКа СССР И.А. Акулова (23 июля); председателя СНК УзССР А.И. Каримова (14 августа); председателей ЦИК КирССР А. Уразбекова и СНК КирССР Исакеева (7 сентября) [24].

Полностью на киевских властях лежит вина за самоубийство П.П. Любченко, председателя СНК УССР. 23 августа по инициативе С.В. Косиора ПБ утвердило решение «О буржуазно-националистической антисоветской организации боротьбистов» — давно не существующей украинской партии левых социалистов-революционеров (боротьбистов). Выделившаяся из левого крыла украинских левых эсеров в марте 1919 г., она сразу же сблизилась с РКП (б) и КП (б) Украины, активно сотрудничала с ними в годы гражданской войны, в июле 1920-го самораспустилась, а ее члены в персональном порядке вступили в РКП(б). И вот теперь без каких бы то ни было причин на Украине началась охота на бывших боротьбистов, в том числе и на Любченко, действительно состоявшего в этой партии. Однако в Москве, пойдя на признание боротьбистов «активными врагами народа», отказались санкционировать арест главы правительства УССР. Решение его судьбы передали на рассмотрение пленума ЦК компартии Украины. Но в Киеве были неумолимы, и 30 августа сняли своего вчерашнего товарища с должности председателя СНК УССР и исключили из партии. На следующий день П.П. Любченко, не без оснований опасаясь ареста, застрелился [25].

Сегодня уже трудно усомниться в том, что репрессии первых секретарей ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов стали неизбежным и логическим развитием давнего противостояния их с реформаторами, сталинской группой, перешедшего с мая 1937 г. в новую фазу — безжалостную и кровавую. Но столь же однозначно расценить удар, нанесенный по другой, не менее влиятельной составляющей широкого руководства — членам совнаркома СССР — весьма трудно, даже просто невозможно из-за отсутствия достаточных данных об их политических взглядах. Между тем приходится констатировать, что урон, понесенный правительством Советского Союза, оказался столь же тяжелым, как и причиненный ЦК ВКП (б).

Всего за три месяца, с июля по сентябрь 1937 г., были отстранены от занимаемых должностей, а вслед за тем арестованы и расстреляны, что стало уже правилом, шесть человек. Наркомы: зерновых и животноводческих совхозов — Н.Н. Демченко, связи — И.А. Халепский, финансов — Г.Ф. Гринько, легкой промышленности — И.Е. Любимов; председатели комитетов при СНК СССР: заготовок — И.И. Клейнер, по делам физкультуры и спорта — И.И. Харченко.

У всех у них было много общего: дореволюционный либо с 1917—1918 гг. партийный стаж; участие в революции, служба в Красной армии во время гражданской войны. Только после Октября начало трудовой деятельности и сразу же необычайно быстрая карьера — за 10—15 лет от скромной, незаметной должности в уездном или губернском городе до поста наркома СССР. Словом, чистейшие, ничем не замаранные анкеты.

Сомнительным, но лишь после постановления ЦК от 23 августа, могло выглядеть прошлое лишь Гринько, в годы революции и гражданской войны одного из создателей и лидеров отныне объявленной контрреволюционной партии боротьбистов. Гораздо больше оснований, и уже не только у Ежова, его НКВД, но и лично у Сталина было для вполне преднамеренной ликвидации В.А. Антонова-Овсеенко. Решением ПБ от 15 сентября его неожиданно утвердили наркомом юстиции РСФСР [26], и под этим предлогом срочно отозвали из Испании. Однако сразу же по прибытии на родину, так и не дав возможности хотя бы символически вступить в новую должность, его арестовали. Так расправились с Антоновым-Овсеенко и за давнюю, 1923 г., открытую угрозу отстранить от руководства тогдашнее ПБ, и за недавнее, бездоказательное подозрение в организации троцкистского путча в Барселоне.

…С каждой неделей, с каждым днем узкому руководству приходилось убеждаться в несостоятельности задуманной демократизации страны, неготовности населения принять и использовать только в собственных интересах новую систему выборов. Подтверждало то слишком многое.

Отрешая первых секретарей ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов, наркомов СССР от занимаемых должностей, ПБ поначалу пыталось быть предельно осторожным, не давая НКВД формального повода для возбуждения следствия. Как и Д.А. Булатову, большинству ответственных партработников, например А.Д. Криницкому и И.П. Носову, инкриминировали лишь халатность. Первого сняли за «слабость в деле руководства и безнадежную слепоту к врагам народа, которыми Криницкий оказался окружен». Второго — просто «как несправившегося». С последней формулировкой освободили и наркома легкой промышленности И.Е. Любимова [27]. Тем не менее, всех их практически тут же арестовывали, предъявляя иные, политические, уголовно наказуемые обвинения.

Способствовала такому уже открытому произволу та двойственность, которая впервые открыто проявилась в выступлении Вышинского на сессии ЦИК СССР. Двойственность, порожденная усиливавшимся ощущением сталинской группой своей слабости, которая все чаще стала сквозить в решениях ПБ по кадровым вопросам, начиная с лета 1937 г., и выразилась наиболее отчетливо в деле В.Ф. Шаранговича.

В постановлении ЦК «О руководстве ЦК КП (б) Белоруссии», утвержденном ПБ 27 июля, вполне справедливо, как негативная характеризовалась деятельность Червякова, Голодеда, наркома земледелия республики Бенека. Обличался их действительный, хоть и запоздалый, «левый уклон», который выразился в принудительной реорганизации десятков колхозов в совхозы, в фактическом изъятии у колхозников приусадебных участков, в незаконной передаче огромных по площади колхозных земель совхозам. Новому руководству республики Шаранговичу, второму секретарю Денискевичу, наркому земледелия Низовцеву и было поручено «ликвидировать последствия» подобной антикрестьянской политики. Однако, отмечалось в постановлении, Шарангович, Денискевич и Низовцев «не только не выполнили этого задания ЦК ВКП (б), но даже не приступили к его выполнению». Своим вопиющим равнодушием к порученному делу они довели, вместе с предшественниками, сельское хозяйство Белоруссии до того, что там «появились очереди за хлебом», скрывали факт очередей от ЦК ВКП (б) и не обращались в ЦК ВКП (б) за помощью [28].

Чтобы исправить близкое к катастрофическому положение, пять дней спустя, 2 августа, ПБ утвердило постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) «Об оказании помощи колхозному крестьянству Белоруссии». Объявило о возвращении 32 тысяч га земли колхозам, передаче прежним владельцам приусадебных участков, о ликвидации 138 совхозов и передаче их земель, 230 тысяч га, и скота частью колхозам, а частью государству, о создании 60 машинно-тракторных станций и быстрейшем обеспечении их 900 гусеничными тракторами [29].

И все же в этой бочке меда оказалась ложка дегтя. В постановлении ЦК Червяков, Голодед и Бенек названы «польскими шпионами». Работа Шаранговича, Денискевича и Низовцева объявлялась «вредительской и враждебной в отношении советской власти и белорусского народа», а потому дело их как «врагов народа» передавалось в НКВД.

Проявилась со всей очевидностью в те летние и осенние месяцы тенденция еще более угрожающая. Репрессиям теперь чуть ли не непременно стали предшествовать обсуждения на партийных пленумах и съездах тех, кто оказывался незамедлительно в опале. Не от НКВД, а от рядовой партийной массы поначалу поступали сведения об отдельных фактах, порочивших высокопоставленных лиц. Эта, порой достоверная, а подчас и вымышленная информация ложилась в основание уже чисто политических обвинений.

Все это в совокупности достаточно наглядно демонстрировало, во что неизбежно выльется задуманная избирательная кампания. Со свободой не только выдвижения, но и обсуждения каждого кандидата в депутаты, особенно — Верховного Совета СССР, на открытых собраниях. В атмосфере несомненного массового психоза, деловую критику, установление единственно требуемого — способен ли данный человек в случае победы на выборах выражать и защищать интересы тех, кто его выдвинул, — непременно подменит «охота на ведьм» с ее вечными атрибутами — подозрительностью, торжеством наветов и инсинуаций, патологической жаждой крови. И скорее всего, начнется самое обыкновенное сведение счетов, далеко не всегда порожденных политическими разногласиями.

Онлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава девятнадцатая

Неудачи, преследовавшие сталинскую группу последние четырнадцать месяцев, в сентябре 1937 г. достигли своего пика. Слишком уж очевидным оказался полный провал ее радикальных, реформаторских и внешнеполитического, и внутриполитического курсов.

Стало несомненным, что все попытки создать прочный, надежный антигерманский пакт обернулись сокрушительной неудачей. Не удалось заключить договоры о взаимопомощи не только с Великобританией, но хотя бы с Румынией, Польшей или странами Прибалтики. Мало того, так и не начались рабочие контакты с генеральными штабами Франции и Чехословакии для выработки конкретных мер по совместной обороне в случае агрессии Германии. Столь же несбыточными оказались надежды и на решающую роль народных фронтов. Французское правительство правело с каждой неделей, а испанское, наоборот, слишком уж стремительно и круто уходило влево.

Фактической капитуляцией, позорным отказом от задуманного обернулись и все действия, с помощью которых предполагалось предельно расширить круг активных участников предстоявших альтернативных выборов. У весьма значительной массы крестьянства, которой буквально только что возвратили избирательные права, вновь их отобрали. Мало того, многие крестьяне были подвергнуты репрессиям. Ни к чему не привели и обе противоречивые попытки обуздать партократию. Сначала — пойдя ей на уступки, наделив неограниченными правами, затем — обрушив репрессии против нее. Происходившее свидетельствовало, во всяком случае для латентной оппозиции, что узкое руководство быстро слабеет, утрачивая былую монолитность. Его политика теряет определенность, изначальный смысл и направленность и потому лишается своего прежнего, не подвергавшегося сомнению господствующего положения, которое сложилось в начале 1934 г., для начала — за передел властных полномочий в ее втором эшелоне.


Первым признаком приближавшейся схватки стало смещение 7 июля И.А. Пятницкого [1], твердого сторонника старого, давно отвергнутого курса и безжалостных действий. Человека, который за пятнадцать лет работы в Коминтерне сделал немало для «экспорта революции». А начиная с 16 августа 1935 г., с назначения на должность заведующего одним из ключевых отделов ЦК — политико-административным, изрядно потрудился для искоренения всех, кого только можно было отнести к инакомыслящим участникам былых оппозиций. Любых — в равной степени троцкистской, зиновьевской, бухаринской. Именно он, поначалу с Ягодой, а потом с Ежовым, как полномочный представитель ПБ участвовал в организации всех политических процессов. И двух шумных «московских», и многочисленных, проходивших по всей стране без огласки. Будучи завотделом, Пятницкий каждодневно надзирал за работой НКВД, контролировал кадровый состав как центрального аппарата, так и наркоматов союзных и автономных республик, краевых и областных управлений. Да еще в обязательном порядке давал санкции на все наиболее серьезные аресты, во всяком случае тех, кто занимал достаточно высокие посты. И вот теперь арестовали его самого.

Формальным основанием стали показания оказавшихся на Лубянке отнюдь не по своей воле старых работников Коминтерна, в прошлом сослуживцев Пятницкого — Белы Куна, Людвига Мадьяра, Вильгельма Кнорина, некоторых других, их добровольные или вынужденные заявления, что Пятницкий до перевода в ЦК являлся якобы одним из руководителей очередной «раскрытой» НКВД «фашистско-шпионской организации троцкистов и правых», действовавшей в ИККИ с 1932 г.[2] Но, если отбросить столь любимые следователями негативные по смыслу прилагательные да неуемное стремление произвольно объединять кого угодно в некие «организации», то ничего нового в таких свидетельствах, во всяком случае для Ежова, не было. Ведь о резко негативном восприятии работниками Коминтерна нового внешнеполитического курса Сталина знал каждый, кому довелось знакомиться с протоколами допросов Зиновьева и Каменева, датированными еще концом декабря 1934-го — началом января 1935 г. Следовательно, причиной ареста Пятницкого эти отнюдь не только что полученные данные никак стать не могли.

Нельзя принять и иную, уже современную версию, объясняющую арест Пятницкого тем, что на июньском пленуме он крайне резко выступил против массовых репрессий [3]. Во-первых, на самом пленуме данный вопрос не обсуждался. Во-вторых, невозможно представить себе, что Пятницкий, твердокаменный большевик, почти сорок лет отдавший революционному движению, беззаветно преданный марксизму, идее пролетарской революции, в одночасье и беспричинно кардинально поменял свои взгляды, отрекся от былых убеждений, принципов и стал горячим защитником тех, с кем всегда и бескомпромиссно боролся, — оппозиционеров, бывших кулаков, «церковников» да вдобавок и уголовников.

Возможно другое объяснение происшедшего 7 июля. Пятницкого устранил Ежов, да к тому же по сугубо личным мотивам. Устранил того, кто в соответствии с партийной иерархией стоял над ним как наркомом и мешал ощущать всевластие, полученное после принятия 2 июля постановления ЦК ВКП(б). Ликвидируя Пятницкого, Ежов как Наркомвнудел юридически выходил на прямое подчинение ПБ, узкого руководства, Сталина, устраняя уже изрядно мешавшую ему пусть бюрократическую, но все же инстанцию. Здесь нельзя не учитывать и того, что Пятницкий, занимая должность заведующего политико-административным отделом, воистину являлся недреманным оком партии. При необходимости, по воле узкого руководства, он мог в любой момент дискредитировать Ежова, как наркома и легко обосновать его смещение, поскольку достаточно хорошо знал все детали и обстоятельства репрессий последних двух лет. В пользу такого предположения говорит тот факт, что пост Пятницкого после ареста долго остался вакантным. ПБ в ближайшее месяцы так на него и не утвердило никого, удовольствовалось работой Шуба, заместителя Пятницкого, не назначив его хотя бы исполняющим либо временно исполняющим обязанности заведующего отделом.

Помимо прочего, обвинение Пятницкого в заговорщицкой деятельности и его арест вполне могли стать своеобразным пробным шаром. Проверкой того, сможет ли Ежов в дальнейшем, если ему потребуется, покуситься еще на кого-либо столь же высокого ранга. Если это так, то проверка удалась как нельзя лучше. ПБ легко отреклось от Пятницкого.

Поначалу борьба за передел властных полномочий, втягивая все новых и новых участников, шла с переменным успехом, до поры до времени не нарушая существовавшего равновесия. Неудачей завершилась попытка А. А. Жданова продвинуть в ОРПО (несомненно, с дальним прицелом) своего человека, А.А. Кузнецова, только что начавшего восхождение по партийной иерархической лестнице. Его, всего лишь заведующего отделом Ленинградского обкома, Жданов попытался поставить «под» Маленкова заместителем. Скорее всего, Жданов не желал чрезмерного усиления Ежова, а Маленкова рассматривал как его креатуру. 14 августа ПБ приняло решение об отзыве Кузнецова из Ленинграда и назначении его заместителем заведующего ОРПО, но уже на следующий день без объяснений отменило это решение[4]. Видимо, А.А Андреев — член ПБ, ОБ и секретарь ЦК — отстоял курируемый им отдел, не допустил раздела контроля над ним со Ждановым, вполне возможно, не без поддержки всего того же Ежова.

Разброд и шатание при решении кадровых вопросов, явно порожденных противоборством двух возникающих в узком руководстве группировок, демонстрирует и случай с А.П. Розенгольцем. Его, 14 июня отстраненного от должности наркома внешней торговли не только без объяснений, но и без негативной оценки проделанной работы или политических взглядов, 28 августа вернули во властные структуры. Правда, на более низкий, нежели ранее, пост — начальником Управления государственных резервов при СНК СССР, поставили во главе учреждения, одновременно повышенного в ранге, преобразованного из Комитета резервов СНК СССР, Управление это имело огромное стратегическое значение, особенно в условиях приближавшейся войны. Не случайно в том же решении ПБ указывалось:

«Ввиду важности и секретности дела государственных резервов обязать начальника Управления государственных резервов тов. Розенгольца производить подбор всех без исключения работников для Управления гос. резервов совместно с НКВД»[5].

Однако спустя всего полтора месяца А.П. Розенгольца арестовали.

Еще более показательной для характеристики ситуации, сложившейся на вершине власти, как предельно критической стала судьба Я.А. Яковлева, в которой нашла отражение суть происходившего — острейшей борьбы из-за альтернативности предстоящих выборов.

После июньского пленума, вынужденного одобрить проект нового избирательного закона, Яковлеву сразу же на месяц пришлось углубиться в иные проблемы — как заведующему сельхозотделом ЦК заняться положением с колхозами Белоруссии. Он готовил постановления ЦК ВКП (б) и совместное, ЦК ВКП (б) и СНК СССР, направленные на ликвидацию последствий бесспорно вызывающей «левизны» республиканского руководства. А затем двенадцать дней, с 27 июля по 7 августа, временно исполнял обязанности первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии. Лишь после утверждения в этой должности А.А. Волкова, до того второго секретаря МГК [6], Яковлев смог вернуться к тому, что оказалось самым важным делом всей его жизни.

К концу августа Я.А. Яковлев и его аппарат практически завершили подготовку всех документов, необходимых для предстоящих альтернативных выборов. Утвердили в ПБ образцы избирательных бюллетеней и конвертов для них, удостоверений на право голосования, счетных листов, протоколов голосования, списков избирателей [7].

Два из этих документов однозначно свидетельствовали об альтернативности готовившихся выборов. Так, образец избирательного бюллетеня содержал три фамилии — разумеется, и они сами, и их число являлись чистейшей условностью. Но уже предельно безусловным по смыслу был текст, помещенный над ними справа: «Оставьте в избирательном бюллетене фамилию ОДНОГО кандидата, за которого Вы голосуете, остальных вычеркните» [8].

Столь же определенно указывал на выдвижение, по меньшей мере, двух кандидатов и один из разделов образца «Протокола голосования» по избирательному округу. Именно в нем содержались трафареты, раскрывавшие главную особенность неотвратимо приближавшихся выборов.

«Если ни один из кандидатов не получил абсолютного большинства голосов, окружная избирательная комиссия отмечает это следующим образом: В соответствии с результатами голосования…………………………………………………… окружная избирательная комиссия установила, что из общего числа поданных по округу голосов, признанных действительными, ни один из кандидатов в депутаты не получил абсолютного большинства голосов. Ввиду этого на основании статьи 107-й Положения о выборах в Верховный Совет СССР… окружная избирательная комиссия объявляет перебаллотировку нижеследующих двух кандидатов, получивших наибольшее количество голосов.
…….. (фамилия, имя, отчество) от …. получил …. голосов
…….. (фамилия, имя, отчество) от…. получил …. голосов
и назначает день перебаллотировки на … дня … месяца… года, то есть не позднее чем в двухнедельный срок по истечении первого тура выборов».

Завизировали образец протокола окружной избирательной комиссии Сталин, Молотов, Калинин, Жданов, Каганович
[9].

31 августа, признав данную часть работы выполненной, ЦК образовало «предварительную», как ее назвало решение, комиссию ЦК ВКП (б), ЦИК и СНК СССР, которой и предстояло уже официально внести на рассмотрение ближайшего пленума все вышеперечисленные . документы. Председателем ее стал Я.А. Яковлев. Завершить всю необходимую работу комиссии следовало не позднее 5 октября [10], вскоре, после чего и должен был быть созван пленум.

Вслед за тем Я.А. Яковлев продолжил подготовку к выборам, но уже в несколько своеобразной форме. По личному поручению Сталина несколько скорректировав статью 22 главы 11 конституции, разработал изменение административно-территориального деления РСФСР, что и было с 11 по 28 сентября утверждено сначала ПБ, а вслед за тем и президиумом ЦИК СССР. Так на карте страны появились вместо Азово-Черноморского края — Ростовская область и Краснодарский край, вместо Северной области — Архангельская и Вологодская, вместо Восточно-Сибирского края — Иркутская и Читинская области, вместо Московской области — Московская, Тульская и Рязанская, вместо Западно-Сибирского края — Новосибирская область и Алтайский край, из Воронежской области выделили Тамбовскую, а на месте Западной и Курской образовали Смоленскую, Курскую и Орловскую. Кроме того, скорее всего при прямом участии или по поручению Яковлева, тогда же, 22 сентября, и на Украине образовали четыре новые области: Полтавскую, Житомирскую, Каменец-Подольскую и Николаевскую [11].

Такая лишь на первый взгляд очередная бюрократическая мера призвана была сыграть довольно значительную роль в ближайшее время. Прежде всего она существенно меняла число избирательных округов, создавая дополнительные места в Верховных Советах как СССР, так и РСФСР, УССР. Более того, сразу же приводила к увеличению числа членов широкого руководства, способствовала изменению в нем расстановки сил, ибо одновременно ПБ утвердило в должностях новых первых секретарей двух крайкомов и десяти обкомов, в безусловной поддержке которых на предстоящем пленуме сталинская группа хотела быть полностью уверенной. Наконец, у весьма влиятельных партократов Е.Г. Евдокимова, Н.С. Хрущева, Р.И. Эйхе, Д.А. Конторина и М.О. Разумова изрядно сократили не столько подведомственную территорию, сколько размах властных полномочий, в том числе и право карать или миловать в составе «троек».

Но данное поручение, как оказалось, стало последним, выполненным Я.А. Яковлевым. Судя по косвенным данным, в день открытия пленума, 12 октября, он был арестован. Однако протоколы ПБ ни тогда, ни позже так и не зафиксировали обязательное при таких обстоятельствах освобождение его от должностей заведующего сельхозотделом ЦК и первого заместителя председателя КПК. Случай редкий, хотя и не уникальный: также отсутствует решение ПБ о снятии И.А. Пятницкого.

Что же произошло с Я.А. Яковлевым? Чем было вызвано его устранение — на протяжении полутора месяцев тайное, без огласки, да еще и за несколько часов до открытия пленума ЦК ВКП (б)? Почему ликвидировали человека, два года игравшую одну из главных ролей на политической сцене: в разработке конституционной реформы, подготовке текста новой конституции и невиданного в истории страны действительного демократического избирательного закона, всех документов, необходимых для выборов?

Чтобы ответить на этот вопрос, прежде всего, следует обратиться к тому положению, которое занимал Я.А. Яковлев во властных структурах. На 12 октября он уже восьмой год являлся членом ЦК; четвертый год возглавлял сельскохозяйственный отдел ЦК — один из трех экономических; год являлся первым заместителем председателя КПК — вернее, фактически руководил ею, так как Ежов, ее официальный глава, с октября 1936 г. просто не имел времени для исполнения этой своей обязанности. Помимо того, Я.А. Яковлев с 11 августа 1936 г. состоял еще и в образованном ПБ «секретариате по первоначальной наметке программы ВКП (б)»[12].

Все это, а также самое активное участие в работе конституционной комиссии, которая для Яковлева отнюдь не завершилась 5 декабря 1936 г., предполагало как вполне заслуженное и потому возможное, избрание его ближайшим пленумом на тот пост, на который он мог претендовать с полным правом, — члена Оргбюро, секретаря ЦК или даже кандидата в члены ПБ. Во всяком случае, не только его послужной список, но и последняя конкретная работа позволяли ему давно претендовать на более высокую должность в партийной иерархии, чему могли способствовать давнее сотрудничество с узким руководством, вхождение в группу Сталина, а потому и инициатива в этом вопросе со стороны генерального секретаря.

Теперь обратимся к тем доступным фактам, которые прямо или косвенно могут пролить свет на причины устранения Я.А. Яковлева.

4 сентября ПБ немотивированно освободило от обязанностей заведующего отделом печати и издательств Б.М. Таля, оставив его «в распоряжении ЦК» и заменив Л.З. Мехлисом [13]. Иными словами, был выведен из игры один из трех членов сталинской группы, кто вместе с Яковлевым и Стецким составлял мозговой центр реформаторов и узкого руководства. Ведь именно они трое являлись подлинными авторами текста новой конституции, разработчиками очередной третьей программы ВКП (б), которая должна была определить то принципиально иное по сравнению с прошлым положение партии в обществе и государстве, ее место в жизни страны при сформированном на демократической, альтернативной основе советском парламенте — Верховном Совете СССР. Кроме того, Б.М. Таль входил и в «предварительную» комиссию по подготовке выборов, хотя и на вторых ролях.

Три недели спустя, 28 сентября, ПБ (а точнее — только Сталин и Молотов в присутствии Ежова и Маленкова [14]) приняло решение: «Ввести в комиссию для разработки вопросов по выборам в Верховный Совет СССР тт. Молотова, Сталина и Мехлиса» [15]. На первый взгляд здесь вроде бы все было ясно. Предварительная работа успешно подходила к концу. Ее результаты были столь важны, что для полной уверенности в их утверждении пленумом требовалось предельно поднять уровень комиссии. Столь же понятным выглядело и введение в ее состав Л.З. Мехлиса — он всего лишь замещал по должности выбывшего Б.М. Таля. И все же в решении ощущалась некая недоговоренность. Не было ясно, остается в комиссии Я.А. Яковлев или нет, а если остается, то в первом или во втором ее составе.
Только после этого, 30 сентября, ПБ в лице Сталина, Молотова и Ворошилова, наконец, установило дату созыва пленума — 10 октября, и повестку дня, включающую всего два пункта:

«1. Вопросы избирательной комиссии по выборам в Верховный Совет СССР.

2. Текущие вопросы»" [16]. Примечательно, что докладчик по первому вопросу определен почему-то не был.


2 октября состоялось первое протокольно оформленное заседание «предварительной» комиссии, ставшей с этого момента комиссией ЦК. В нем приняли участие члены обоих составов. Первого — Молотов. Сталин, Калинин, Яковлев, Горкин, Мехлис, Хрущев, Вышинский, Чернышев; второго — Булин, Маленков, Шверник, Косарев, Хохлов. Кроме того, прото
кол зафиксировал присутствие еще троих: заведующего агитпропотделом ЦК А.И. Стецкого, заведующего особым сектором ЦК А.Н. Поскрёбышева и второго секретаря Ленинградского горкома А.И. Угарова.
Некоторое несоответствие между официальным составом комиссии и теми, кто прибыл на ее заседание, довольно легко поддается объяснению. Андреев в тот день находился в Самарканде, проводил пленум ЦК компартии Узбекистана, на котором был снят А.И. Икрамов, а первым секретарем избран У.Ю. Юсупов. Жданова, скорее всего, неотложные дела задержали в Ленинграде. Стецкого пригласили в соответствии с занимаемой должностью. Поскрёбышева — для исполнения свойственной ему обязанности секретаря, а Угарова — вполне возможно, как представителя Жданова.


Прежде всего, комиссия обсудила ряд чисто технических вопросов, не подготовленных в свое время Яковлевым: о форме и размерах ящика (урны) для голосования; об избирательных участках в частях и соединениях Красной армии, в северных и кочевых районах, небольших поселениях; о порядке включения в избирательные списки лиц 18-летнего возраста. Кроме того, она приняла решения о редакторах газет, издававшихся в центрах избирательных округов, и об увеличении ежедневного тиража «Правды» и «Известий» на 300 тысяч экземпляров для каждой. Только затем последовало самое главное — выборы назначили на 12 декабря, а начало избирательной кампании — на 12 октября.

Тем, однако, круг требовавших решения задач не был исчерпан. Состав избирательных округов поручили доработать Маленкову, Яковлеву и Горкину (фамилии были перечислены именно в таком порядке), вопрос об отпуске средств на избирательную кампанию отложили до сформирования Центральной избирательной комиссии, а вопрос об организации агитационно-пропагандистской работы в избирательных округах и на избирательных участках отнесли на неопределенное время [17].

5 октября, на втором и последнем заседании комиссии ЦК (ее протокол не обнаружен), утвердили тексты постановлений ЦИК СССР о дне выборов и избирательных округах, образец удостоверения депутата Верховного Совета СССР, а также решили финансовые вопросы, отложенные ранее. Выделили 836,7 тыс. рублей на бумагу для избирательных бюллетеней и конвертов, в которые их необходимо было вкладывать; 719,4 тыс. рублей — на производство фильма «Техника выборов в Верховный Совет СССР»[18].

7 октября устоявшийся, сделавшийся даже до некоторой степени рутинным ход работы внезапно нарушился. Сталин и Молотов от имени ПБ приняли постановление, ликвидировавшее прежде декларированное равноправие ВКП (б) и общественных организаций при подготовке и проведении выборов, — «Об утверждении в партийном порядке председателей и секретарей избирательных комиссий в Совет Союза и Совет Национальностей Верховного Совета СССР». Это постановление уже вносилось на утверждение ПБ 5 октября Маленковым, но так и не было рассмотрено. В соответствии с ним ЦК нацкомпартий были обязаны к 10 октября наметить состав республиканских избирательных комиссий, крайкомы и обкомы в тот же пятидневный срок — окружных, а к 15 октября «тщательно проверить и утвердить председателей и секретарей участковых избирательных комиссий». Все три варианта списков следовало тут же «представить на утверждение ЦК» [19].

Чтобы понять причину такого поворота событий, приходится вступить на зыбкую почву догадок и предположений, попытаться реконструировать происходившее, сопоставляя известные неоспоримые факты и данные предельно «глухого» источника, «Книги посетителей кремлевского кабинета Сталина».

После возвращения из Минска Я.А. Яковлев встречался со Сталиным чаще, нежели прежде. В августе и сентябре — по пяти раз, а всего за первую декаду октября — даже шесть. 2 октября, в день протокольного заседания комиссия ЦК, одновременно с Яковлевым в кабинете Сталина присутствовали Молотов, Ежов и Вышинский, 5 октября — Молотов, Косиор, Чубарь и Ежов, 8 октября — Молотов, Ежов, Мехлис и Горкин. 9 октября состав участников встречи существенно изменился. Среди них оказались, помимо Ежова, члены комиссии ЦК Молотов, Жданов, Мехлис, Горкин, Косарев, Шверник, а также те, кого только три дня спустя официально введут в состав Центральной избирательной комиссии, — секретарь ВЦСПС П.Г. Москатов, начальник Главсевморпути О.Ю. Шмидт, генеральный секретарь правления Союза советских писателей В.П. Ставский и заместитель директора по учебной части казанского Института советского права Г.П. Горшенин [20].

Сегодня практически невозможно установить, о чем же шла речь 2 и 5 октября. Присутствие в обоих случаях Молотова и Ежова мало о чем говорит, ибо они являлись тогда практически непременными участниками всех рабочих встреч Сталина. Лишь появление в кабинете вместе с Яковлевым еще и Вышинского порождает неуверенную догадку. Может быть, обсуждался вопрос избирательных прав, к примеру, крестьян. Тех самых, кому их недавно возвратили, но по решению ЦК от 2 июля намеревались вновь отнять. Более понятной выглядит встреча 8 октября. Присутствие на ней Мехлиса и Горкина должно свидетельствовать о том, что темой беседы вполне могли оказаться рабочие детали подготовки к выборам. Встреча же у Сталина 9 октября только своим составом прямо указывает на обсуждение и решение чисто практических вопросов предстоящих выборов, в том числе и согласование состава Центральной избирательной комиссии.

Наконец, еще одна, промежуточная дата — 7 октября, когда при обсуждении выборных вопросов Яковлев отсутствовал, хотя, как оказалось, он сохранил свое место в комиссии ЦК, правда, в явно подчиненной роли. В тот день у Сталина находились Молотов, Ежов, пробывший всего 15 минут Маленков и пришедший после его ухода Каганович. Несомненно, Маленкова пригласили лишь для того, чтобы одобрить, наконец, внесенный им проект постановления. Но кто был действительным инициатором данного документа?

Трудно себе представить, что Маленков, сверх головы загруженный работой, связанной со все возраставшей сменой первых секретарей крайкомов и обкомов, председателей край и облисполкомов, сам по себе занялся чуждой ему проблемой, лежащей к тому же вне его прямых обязанностей даже как члена комиссии ЦК. Да и должность заведующего ОРПО еще не давала ему такого права, почему и следует отвергнуть его личную инициативу.


Постановление, совершенно очевидно, выражало интересы только широкого руководства, не желавшего рисковать во время альтернативных выборов.

Потому-то вполне справедливо высказать следующие предположения. За документом, серьезно менявшим старые «правила игры», стояли лишь первые секретари. Маленков мог подготовить проект под непосредственным их давлением, ибо с ними ему приходилось поддерживать постоянный и прямой контакт. Возможно и иное толкование. Требования партократии в виде конкретного поручения до сведения Маленкова довел Ежов как секретарь ЦК и в недавнем прошлом непосредственный начальник Маленкова. Нельзя исключить и того, что о требованиях широкого руководства, похожих на ультиматум, Ежов доложил Сталину и Молотову, чем вынудил их после непродолжительного, всего двухдневного сопротивления смириться и пойти на серьезные уступки партократии. Возможно, последняя гипотеза и объясняет, почему оригинал постановления был завизирован сначала Молотовым и лишь потом Сталиным, поставившим вместо обычной подписи только одну букву инициалов — «И» [21].

Но как бы то ни было, можно все же констатировать следующее. К 19 часам 15 минутам 9 октября, когда все посетители покинули кабинет Сталина, общая концепция выборов, включая и альтернативность, все еще не претерпела существенных изменений. В своем изначальном виде она была внесена 10 октября на рассмотрение ПБ, которому в соответствии с традицией и как обычно бывало формально, следовало, обсудив, обязательно одобрить выступление Молотова на пленуме — в тот же день, спустя час или два.

В 6 часов вечера в кабинете Сталина собрались Андреев, Ворошилов, Каганович, Калинин, Косиор, Микоян, Молотов, Чубарь, Жданов и Ежов — все без исключения члены ПБ и секретари ЦК. Отсутствовали лишь кандидаты в члены ПБ Петровский, Постышев и Эйхе, которые должны были уже находиться в Москве, но которых по неизвестной причине в Кремль не пригласили. Через три часа после начала заседания в кабинет вошли Мехлис, Стецкий, Яковлев и Горкин и пробыли там всего тридцать минут [22]. А через полчаса после их ухода, в 10 часов вечера, заседание ПБ неожиданно завершилось переносом открытия пленума на сутки — на 7 часов вечера 11 октября. И утверждением тезисов выступления Молотова:

1. Как выдвигать кандидатов (колхозы, заводы, конференции).
2. Параллельные кандидаты (не обязательно) (выделено мной — Ю.Ж.).
3. Беспартийных — 20—25%.
4. Порядок формирования избирательных комиссий (в центре и на местах) [23].

Так что же произошло в тот, оказавшийся роковым для судеб политических реформ в Советском Союзе вечер?


Несомненно одно. Договоренности по проекту постановления пленума и непременно основанного на нем выступления Молотова достичь не удалось. Большинство членов ПБ решительно отвергли, прежде всего, альтернативность выборов, от чего Сталин, Молотов, Андреев и Калинин еще не смогли отказаться. Скорее всего, солидарную с ними позицию занял и Жданов, имевший полную возможность выразить несогласие, если бы оно у него было, накануне, не доводя дело до открытого противостояния.

Выступить же против должны были, по меньшей мере, пятеро, ибо при девяти членах ПБ голоса их никак не могли разделиться поровну. Следовательно, нИкто иной, как Ворошилов, Каганович, Косиор, Микоян, Чубарь, а также Ежов, и смогли изменить обычный ход заседания и добиться его продолжения на следующий день, чтобы принудить сталинскую группу внести в проект постановления пленума и в тезисы выступления Молотова принципиальные коррективы. Пока еще, на вечер 10 октября, по двум важнейшим позициям: о необязательности выдвижения альтернативных, или, как их назвали, параллельных кандидатов в депутаты, а также об установлении строго фиксированной квоты для беспартийных депутатов — не более четверти от общего количества членов Верховного Совета CCCР. Даже прозаседав четыре часа, ПБ не сумело достичь приемлемого для обеих сторон компромиссного соглашения. Изымать же из проекта постановления все, что было связано с состязательностью при выборах, пришлось Яковлеву и Стецкому. Во всяком случае, на втором заседании ПБ, 11 октября, присутствовали они, а не Мехлис и Горкин [24].

11 октября ПБ заседало с половины четвертого дня до шести, а через час открылось заседание пленума ЦК ВКП (б). Проект постановления, розданный всем собравшимся, — «Об организационной и агитационно-пропагандистской работе партийных организаций в связи с выборами в Верховный Совет СССР» выглядел несомненной уступкой широкому руководству. Вернее даже, безоговорочной капитуляцией сталинской группы, ее полным и окончательным отказом от прежних идей и намерений. Ведь уже первый пункт проекта устанавливал:

«ЦК нацкомпартий, крайкомы и обкомы обязаны тщательно проверить для утверждения ЦИКами союзных и автономных республик, краевыми и областными исполкомами состав республиканских и окружных избирательных комиссий».


Та же процедура предусматривалась и при образовании участковых избирательных комиссий.

Мало того, второй пункт документа уже прямо отвергал то, что предложил Сталин весной 1936 г. Больше ни о каком свободном выдвижении кандидатов от общественных организаций речи не шло:
«Партийные организации обязаны выступать при выдвижении кандидатов в депутаты не отдельно от беспартийных, а сговориться с беспартийными об общем кандидате, имея в виду, что главное в избирательной кампании — не отделяться от беспартийных. Отдельное от беспартийных выступление коммунистических организаций со своими кандидатами только оттолкнуло и отделило бы беспартийных от коммунистов, побудило бы их к выставлению конкурирующих кандидатов и разбило голоса, что на руку только врагам трудящихся».


В этой установке зародилось принципиально новое понятие — «блок коммунистов и беспартийных», которое вскоре станет краеугольным камнем предвыборного обращения ЦК ВКП (б) и которое, судя по всему, явилось конкретным результатом «компромисса» двух групп в ПБ.

Наконец, еще один, пятый пункт проекта не оставлял ни малейшего шанса свободному волеизъявлению людей.

«Поскольку успех выборов, — отмечалось в нем, — решает политическая и организационная работа по избирательным участкам, работа по избирательной кампании должна быть возложена на все райкомы ВКП (б)… На все районные партийные организации возлагается одинаковая ответственность за ход избирательной кампании» [25].

Молотов выступил на пленуме не как требовалось обычно — с докладом и даже не с сообщением, как объявил председательствующий Андреев, а скорее, с заурядной информацией. За пятнадцать минут поведал собравшимся лишь о том, что они и без того могли понять из проекта постановления, и о том, что им предстояло узнать на следующий день из газет: о создании Центральной избирательной комиссии; о назначении выборов на 12 декабря текущего года. Но в его сообщении содержалось и то, что доводить до всеобщего сведения не следовало.

«Обсуждался вопрос также о том, — сказал Молотов, — какое количество беспартийных считать надо нормальным для введения в состав депутатов в Верховный Совет. Общее мнение политбюро было такое, что надо иметь примерно в среднем для СССР до 20% беспартийных в составе Верховного Совета». Невольно Молотов обозначил пункт, ставший, несомненно, одним из главных на двухдневном заседании ПБ. Как можно лишь догадываться, первоначально доля беспартийных либо вообще загодя не устанавливалась, либо предполагалась значительно большей, скажем, 40%.

Наконец, более конкретно, нежели в проекте постановления, высказался Молотов о подборе кандидатов:

«Вся работа по выдвижению кандидатов должна быть по-настоящему под контролем и руководством парторганизаций. Тех кандидатов, которых мы выдвигаем вместе с беспартийными и проводим через собрания… Эти кандидаты предварительно должны быть должным образом проверены парторганизациями… Есть сообщения от партийных комитетов, что выдвинутые кандидатуры частично сняты и заменены новыми после двух-трех дней. Видимо, они были проверены недостаточно». И далее он уточнил ту же мысль: «Мы их должны утвердить в Центральном комитете партии не позднее 17 октября, получить, по крайней мере, на утверждение. Проверка этих кандидатов, которая будет проходить, потребует много времени для того, чтобы подготовить избирателей к тому, чтобы провести тех, а не других кандидатов» [26].

Тем самым вполне сознательно Молотов обозначил и еще один важный вопрос, обсуждавшийся членами ПБ, внесенный, без сомнения, Ежовым с его патологической страстью проверять всех и вся, разумеется, силами отнюдь не партработников, в способностях которых к такому роду деятельности он сильно сомневался уже летом 1935 г., а работников НКВД. Его ведомство приобретало, таким образом, новые права, новый рычаг воздействия на власть.

Прения, открывшиеся после сообщения Молотова, полностью раскрыли затаенные устремления членов ЦК, их неуемное желание, во что бы то ни стало продолжать репрессивную политику. Первые секретари крайкомов и обкомов говорили преимущественно . о необходимости, как и прежде, вести борьбу с «врагами», хотя ни проект постановления, ни выступление Молотова не давали к тому ни малейшего основания и не предполагали столь резкого изменения темы, предложенной для обсуждения.


Постышев (первый секретарь Куйбышевского обкома): Требуется разъяснение — будут ли участвовать в выборах спецпереселенцы. Правда, Полбицын их распустил и дал указание, чтобы они вошли на общих основаниях в колхозы, но мы часть их обратно завернули. Нам разъясняли, Вячеслав Михайлович, что они имеют право участвовать в выборах на общих основаниях и что для них специальных избирательных участков создавать не надо.

Сталин: Они прав не лишены.

Постышев: Ну хорошо, пусть выбирают. Уж больно сволочной они народ…[27].

Прамнэк (первый секретарь Донецкого обкома): Как готовятся к выборам наши враги? Безусловно, враги активизируются, об этом говорит целый ряд фактов… Мы имеем по Донбассу ряд случаев, когда враждебно настроенные люди демонстративно заявляют, что они не будут участвовать в выборах.

Сталин: Много их?


Прамнэк: Я бы не сказал, что много, но на отдельных участках попадаются. Во всяком случае, десятками можно такие случаи найти… В Рутченкове (район города Сталине — Ю.Ж.) есть община баптистская, 102 человека. Раньше они собирались один-два раза в месяц, а сейчас они собираются два-три раза в неделю, причем их агитация и работа, безусловно, направлена на объединение их в связи с выборами… Будут ли они выставлять свои кандидатуры? Я думаю, что это будут очень редкие случаи, у них не хватает смелости — побоятся, а будут выставлять даже наших людей, не враждебных нам людей, но более для них подходящих, на которых они рассчитывают, или с таким расчетом, чтобы разбить голоса и провалить кого-нибудь из наших выставленных кандидатов… Я считаю, что у нас в Донбассе и, наверное, в других областях тоже есть такие участки, которые, если мы не возьмем их в свои руки, могут провалить нашего кандидата… Райком партии отвечает за каждый избирательный участок. Это правильно записано в проекте предложений» [28].

Евдокимов (первый секретарь Ростовского обкома): …Насчет вылазок классового врага. Мы так слегка край да и область почистили, но вылазки классового врага имеют место, особенно по церковно-сектантской линии» [29].

Марголин (первый секретарь Днепропетровского обкома): Следует отметить, что уже сейчас обнаруживаются случаи, когда подбирают кандидатуры непродуманно и без соответствующей проверки. Это обнаружено по целому ряду районов. Есть факты, когда в участковые избирательные комиссии попадают чужаки из бывших кулаков или имевшие с ними ту или иную связь… У нас были кое-какие изъяны в деле подбора окружных избирательных комиссий, в особенности председателей и секретарей комиссий. Некоторые кандидатуры председателей пришлось отвести. Они были чрезвычайно плохо проверены, и к их выдвижению мы подошли недостаточно серьезно. Мы эти недочеты исправили и к сроку, указанному в проекте решения ЦК, представили кандидатуры на утверждение… Пару слов относительно политических настроений. Мы безусловно имеем исключительный рост политической активности широких масс трудящихся Днепропетровщины как на заводах, так и в колхозах, у всего населения. Но мы имеем также факты активизации врага в самых различных антисоветских формах. Мы имеем проявление вражеских вылазок и на заводах, и в особенности в тех углах, куда наша политическая работа не добирается, в так называемых подсобных цехах, которые мы не всегда обслуживаем. На заводах таких уголков имеется значительное количество, в транспортных цехах, в некоторых подсобных цехах. Там враги из троцкистско-бухаринского отребья кое-какую работу пытаются проводить и не всегда находят противодействие со стороны наших людей. Особенно мы отмечаем довольно серьезное оживление антисоветских элементов в деревне, на селе. Антисоветские настроения проявляются преимущественно в деятельности церковников. Церковники на Днепропетровщине, особенно в таких районах, как Новомосковский, развернули довольно серьезную работу. Имеются случаи неоднократных просьб об открытии церквей. Есть факты, когда попы…

Чубарь: Сектанты?

Марголин: И сектанты, и несектанты организуют свой актив, у них есть такие кликуши-старухи, бывшие монашки…
Молотов: Неужели старух испугались?
Марголин: Мы не испугались, но борьба с этими явле ниями проводится нами слабо… Затем кулачье активизируется и требует возврата своего имущества на основе закона…» [30].
Алемасов (первый секретарь Татарского обкома): …Настроения такие, которые дают нам полную уверенность, что, несмотря на происки отдельных вражеских элементов, которые у нас имеют также место, избирательную кампанию в Татарии мы проведем с успехом в соответствии с теми требованиями, которые предъявляет нам партия»
[31].

Щучкин (первый секретарь Крымского обкома): …В Тельмановском и Ичкинском районах Крыма мы обнаружили основное — явную подготовку националистических элементов. Так, например, в Ичкинском районе в одном немецком селе во время изучения «Положения о выборах в Верховный Совет» в кружке был поставлен одним колхозником такой вопрос: «Нам непонятно, как это дело будет происходить на практике. Возьмем хотя бы наш сельсовет и начнем переизбирать его. Посмотрим, как это получится на деле». Во время этой процедуры произошла следующая история. Председателя совета, хорошего партийца, оклеветали в том, что он пьяница, связан с одной колхозницей, и на этой основе его провалили путем отвода. Провалили и секретаря парторганизации и избрали явно не наш, враждебный сельсовет. Мы считаем, что этоне что иное, как попытка показать на практике, как можно организовать мероприятия антисоветского порядка, направленные во время выборов против нас… ( выделено мной— Ю.Ж.).

Несомненно, что в связи с той огромной работой, которая ведется в Крыму по разгрому буржуазных националистов из татарской и других национальностей, мы будем иметь большое оживление в среде еще не разоблаченных до конца враждебных элементов [32].

Конторин (первый секретарь Архангельского обкома): …Надо отметить, что враги не дремлют и по-своему изучают закон и конституцию там, где мы зеваем. В частности, церковники, попы пытаются восстановить, воскресить лозунг «советы без коммунистов». У нас имел место случай в Котласском районе, когда поп собирал церковников и говорил: «Вы обязательно организованно идите на выборы и там ведите себя так, чтобы не голосовать за коммунистов, чтобы провалить коммунистических депутатов». Таким образом, результаты там, где мы прозевали, могут получиться не в нашу пользу. Последняя работа по указанию Центрального комитета — это показательные процессы, а затем работа по выкорчевыванию и уничтожению врагов народа. Нам сейчас предстоит провести большую работу, в особенности по Архангельской области. Там есть всякие категории людей — и административно высланные, и спецпереселенцы, и лагери. Много всякой сволочи. Мы вскрыли дополнительно десять контрреволюционных организаций. Мы просим и будем просить Центральный комитет увеличить нам лимит по первой категории в порядке подготовки к выборам. У нас такая область, что требуется еще подавить этих гадов (выделено мной — Ю.Ж.).

Голос с места: Везде не мешает нажать.

Конторин: Мы подсчитали: на человек 400 — 500 не мешало бы нам лимит получить. Это помогло бы нам лучше подготовиться к выборам в Верховный Совет» [33].

Каганович Ю.М. (первый секретарь Горьковского обкома): Мы в Горьковской области проводим большую работу по очистке от врагов, по разоблачению врагов, которые у нас орудовали, еще не выкорчеваны до конца в промышленности, имеющей большое народнохозяйственное и оборонное значение, в сельском хозяйстве, дорожном строительстве, связи и так далее. Надо сказать, что с мая месяца посажено довольно большое количество врагов — троцкистов, бухаринцев, шпионов, вредителей, диверсантов — 1225 человек, в том числе орудовавших на Автозаводе, на 21-м заводе, на 92-м, на Горьгэс, в управлении связи и других. Взято 2860 человек. Еще больше взято кулацко-белогвардейских, повстанческих элементов, среди которых нашлись такие типы, которые хранили до сих пор знамя Союза русского народа, и так далее. Мы чистим, но надо, товарищи, отдать себе совершенно ясный отчет, что врагов, сволочей еще много, и враги, в особенности церковники, ведут активную избирательную борьбу, доходящую до наглости… В одном из районов, пользуясь нашей плохой политической работой, одна псаломщица организовала хоровой кружок из молодежи, начала собирать собрания верующих женщин и разъяснять закон так, как это выгодно им, а не нам… Враги пользуются всеми формами и методами для того, чтобы вести борьбу против нас…[34].

Волков (первый секретарь ЦК КП (б) Белоруссии): Мы знаем, что наши враги, национал-фашисты, вели большую работу, в особенности в пограничных районах, среди учительства для привлечения на свою сторону. Они создавали огромное количество польских школ в пограничных районах и привлекали учительство всеми способами и методами на свою сторону. Мы обязаны были очистить ряды учительства от врагов и привлечь учительство к работе в избирательной кампании… Поляки, работая через своих агентов — национал-фашистов и троцкистов-шпионов, укрепляли пограничные районы своими людьми, чтобы их человек был председателем колхоза, председателем сельсовета и в то же время занимал руководящую роль в организации повстанчества на случай войны… Наряду с этим мы имеем большую работу врагов-попов, ксендзов. В Леевском районе сектанты собрали большое количество верующих, где сочиняли и декламировали контрреволюционного содержания стихи, произносили контрреволюционные речи… Когда председатель сельсовета зашел на собрание и спросил, на каком основании они проводят это собрание, они ответили очень характерно: «Проводим собрание по вопросам моления, нам разрешает сбор этих собраний свобода собраний, которая установлена конституцией, проводим работу на основе свободы печати». Так легализуют свою контрреволюционную работу враги, прикрываясь нашей сталинской конституцией [35].

Соболев (первый секретарь Красноярского крайкома): Мы уже организовали проверку и подбор кандидатов в Совет Национальностей и Союзный Совет… Когда мы получили списки кандидатов с рекомендациями от райкомов партии, мы решили проверить качество этой отборочной работы… Оказалось, что среди рекомендованных райкомами депутатов в Совет Союза и Совет Национальностей были бывшие колчаковцы, каратели, то есть проверка и отбор людей в районах были поставлены из рук вон плохо… Есть у нас такие коммунисты, которые саботировали проведение нашей партийной линии, и на них попы ставят ставку. Такие коммунисты и в Красноярском крае есть, мы их сейчас разоблачаем. По мере того как мы развертываем борьбу с вредительством в сельском хозяйстве, в животноводчестве, по мере того как мы разоблачаем и уничтожаем врагов — бухаринцев, рыковцев, троцкистов, колчаковцев, диверсантов — всю эту сволочь, которую мы сейчас громим в крае, они совершенно открыто делают выступления против нас…[36].

Среди руководителей партийных комитетов, присутствовавших на пленуме, нашелся лишь один, кто отверг необходимость дальнейшего продолжения репрессивной политики, «охоты на ведьм». Им оказался утвержденный только 29 июня первым секретарем Курского обкома партии ЕС. Пескарев (перед тем был председателем Калининского облисполкома). Только он взял под защиту население области.

Мы должны будем, — смело заявил он с трибуны, — найти, именно найти тех избирателей, у которых имеются неважные настроения, у которых имеются обиды, и подчас законные обиды, на советскую власть, причиненные им отдельными представителями советской власти из мерзавцев, вредителей, бывших у нас в аппарате, или из головотяпов, которые у нас еще имеются… В связи с тем, что в руководстве областной прокуратуры и облсуда долгое время орудовали мерзавцы, вредители, враги народа, так же, как и в других руководящих областных организациях, то оказалось, что они центр карательной политики перенесли на ни в чем не повинных людей, главным образом на колхозный и сельский актив. Так, за три года со дня организации области было осуждено у нас 87 тысяч человек, из них 18 тысяч колхозного и сельского актива… Судили по пустякам, судили незаконно, и когда мы, выявив это, поставили вопрос в Центральном комитете, товарищ Сталин и товарищ Молотов крепко нам помогли, направив для пересмотра всех этих дел бригаду из работников Верхсуда и прокуратуры. В результате за три недели работы этой бригады по шестнадцати районам отменено 56% приговоров как незаконно вынесенных. Больше того, 45% приговоров оказались без всякого состава преступления… Если к этим людям не подойти своевременно и не разбить имеющиеся у них определенные настроения, они могут пойти не за нами» [37].

Было среди прочих и еще одно весьма примечательное выступление, но не прозвучавшее, как Пескарева, диссонансом. Первый секретарь Краснодарского крайкома И.А. Кравцов единственный поведал, и весьма подробно, о том, что его коллеги потихоньку делали уже последние недели. Рассказал о подборе только таких кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, которые бы отвечали интересам исключительно широкого руководства.

Мы выдвинули в состав Верховного Совета, — разоткровенничался Кравцов, — наших кандидатов. Кто эти товарищи? Членов партии восемь человек, беспартийных и членов ВЛКСМ два человека. Таким образом, процент беспартийных мы выдержали тот, который указан в проекте решения ЦК. По роду работы эти товарищи распределяются так: партработников четверо, советских работников двое, председатель колхоза один, комбайнер один, тракторист один, нефтяник один. Из них женщин две, орденоносцев двое и казаков трое…

Сталин: Кто еще, кроме комбайнеров?


Кравцов: В десятку входят Яковлев, первый секретарь крайкома, председатель крайисполкома.

Сталин: Кто это вам подсказал?

Кравцов: Я вам, товарищ Сталин, должен сказать, что подсказали это здесь, в аппарате ЦК.

Сталин: Кто?


Кравцов: По вызову мы командировали в ЦК нашего председателя крайисполкома товарища Симочкина, который и согласовал это в аппарате ЦК.

Сталин: Кто?

Кравцов: Я не скажу, я не знаю.

Сталин: Вот жаль, что не скажете, неправильно сказано было»
[38].

Сегодня невозможно установить, что породило нарастающий гнев Сталина, который столь отчетливо слышался в трех вопрошающих и одновременно настаивающих «кто», в конце ясно ставший уже грозным. Нельзя однозначно понять, что же конкретно Сталин подразумевал под предельно жестким определением «неправильно сказано было». Возможно, протест Иосифа Виссарионовича вызвало упоминание фамилии Яковлева, о судьбе которого из присутствовавших знали двое или трое — он сам, Ежов и, может быть, Молотов.

Но не менее вероятно и иное предположение. Гнев Сталина вызвал открыто названный принцип отбора кандидатов в депутаты. Из десяти человек четверо оказались партфункционерами, а двое — советскими чиновниками. Иными словами, не просто сохранился, но и восторжествовал тот самый принцип, ради ликвидации которого и была затеяна им политическая реформа с новыми конституцией и избирательным законом. А может быть, глухой гнев Сталина вызвало и то, и другое, причем упоминание в данном контексте фамилии Яковлева с новой силой разбередило полученные накануне раны.

По второму пункту повестки дня, опять же с информацией, не требовавшей ни обсуждения, ни выработки решения, выступил Сталин. Сухо, коротко уведомил пленум о том, почему в зале заседания не оказалось непременных для таких важных встреч 24 человек. «За период после июньского пленума до настоящего пленума, — сообщил Иосиф Виссарионович, — у нас выбыло и арестовано несколько членов ЦК». Далее просто назвал их поименно. Первых секретарей обкомов: Ивановского — И.П. Носова, Харьковского — М.М. Хатаевича, Саратовского — А.И. Криницкого; Дальневосточного крайкома — И.М. Варейкиса; первого секретаря ЦК КП(б) Узбекистана А.И. Икрамова; заведующего политико-административным отделом ЦК ВКП (б) И.А. Пятницкого; председателя Центросоюза И.А. Зеленского и заместителя председателя СНК РСФСР Д.З. Лебедя.

Затем в соответствии с рангом перечислил выбывших, арестованных кандидатов в члены ЦК. Среди них оказались первые секретари обкомов: Сталинградского — Б.А. Семенов, Башкирского — Я.Б. Быкин, Татарского — А.К. Лепа; член ПБ ЦК КП(б) Украины Н.Ф. Гикало; вторые секретари: Дальне-Восточного крайкома — В.В. Птуха и Западно-Сибирского — В.П. Шубриков; наркомы СССР: финансов — Г.Ф. Гринько и совхозов — Н.Н. Демченко; замнаркомы СССР: тяжелой промышленности — А.П. Серебровский и легкой — И.Г. Еремин; председатель СНК УССР П.П. Любченко, начальник Управления государственных резервов при СНК СССР А.П. Розенгольц; председатель Западно-Сибирского крайисполкома Ф.П. Грядинский, начальник управления НКВД по Дальне-Восточному краю Т.Д. Дерибас, начальник Донецкого угольного бассейна С.А. Саркисов и сотрудница наркомлегпрома А.С. Калыгина [39].

Почему-то Сталин не выдвинул в их адрес обычных для таких случаев политических обвинений. Ограничился тем, что назвал их всех «врагами народа». Поступил он так, скорее всего, чтобы хоть как-то обосновать их вывод из ЦК. Сталин объяснил применение репрессивных мер лишь по отношению к четверым. Зеленский у него «оказался царским охранником», Дерибас — «японским шпионом», Серебровский — просто «шпионом», Розенгольцу приписал работу сразу на три разведки — немецкую, английскую и японскую.

Свой «черный список» Сталин вполне мог продолжить. Ведь с 3 по 10 октября, то есть до открытия пленума, ПК утвердило снятие членов ЦК — первого секретаря Челябинского обкома К.В. Рындина и заведующего отделом науки ЦК ВКП(б) К.Я. Баумана, члена КПК — первого секретаря Омского обкома Д.А. Булатова; члена ЦРК — первого секретаря Бурят-Монгольского обкома М.Н. Ербанова. Кроме них в те же дни были отстранены от занимаемых должностей еще трое партработников того же ранга. Первые секретари ЦК компартий Таджикистана У. Ашуров и Туркмении Анна-Мухамедов, Дагестанского обкома — Н.Е. Самурский [40], так и не успевшие попасть в органы, избираемые съездом.

И все же очередной удар по широкому руководству ничего уже изменить не мог. С надеждой провести альтернативные выборы приходилось окончательно распроститься. Их просто не позволили бы провести. Отказаться пришлось и от разработки новой партийной программы, помимо прочего, еще и потому, что готовить ее было некому. Партократия в самоубийственном противостоянии сумела добиться своего — сохранила в полной неприкосновенности старую политическую систему, теперь лишь прикрытую как камуфляжной сеткой новой конституцией. Непременный эпитет последней «сталинская» отныне должен был звучать не верноподданнически, а иронично, если не издевательски, ибо из нее было выхолощено самое главное.

Потеряв большую часть своего состава, широкое руководство сумело все же необычайно укрепить свои позиции, продвинуть своих людей на вершину власти. Завершая работу 12 октября, пленум избрал Н.И. Ежова кандидатом в члены ПБ, добавив ему к уже именовавшимся трем еще один пост и сравняв по положению со Ждановым. Теперь Ежов мог официально курировать собственную деятельность, фактически лишившись контроля за собой даже со стороны ПБ. Неделю спустя, 29 октября, опять же без предъявления какого-либо политического обвинения или претензий по работе, вполне возможно, из-за слишком тесных деловых отношений с Я.А. Яковлевым, сняли наркома земледелия СССР М.А.Чернова. Заменил его Р.И. Эйхе [41], кандидат в члены ПБ, давний сторонник и проводник самого жесткого, чисто репрессивного отношения к крестьянству. Перевод же из далекой Сибири в Москву дал ему возможность постоянно участвовать в заседаниях узкого руководства.

Тогда же произошло и стремительное возвышение А.И. Микояна. Еще 22 июля его утвердили заместителем председателя СНК СССР, а неделю спустя, 31 июля, еще и председателем Валютной комиссии ЦК — вместо В.Я. Чубаря [42]. Сохранив за собой пост наркома пищевой промышленности СССР, Анастас Иванович довольно быстро получил контроль над всей системой торговли. Еще в июне, после отстранения А.П. Розенгольца, он стал курировать наркомат внешней торговли, со снятием в августе И.М. Клейнера — комитет заготовок, а чуть позже, с арестом в октябре И.Я. Вейцера, — и наркомат внутренней торговли. Микоян вернул тем самым то положение, которое он занимал до конца 1930 г., при А.И. Рыкове.

Все это не только изменило расстановку сил в ПБ, но и повлияло на формирование нового состава узкого руководства, в котором теперь преобладали «ястребы», сторонники консервативного, предельно жесткого курса.


Онлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Заключение

Так, полной неудачей, завершилась попытка группы Сталина реформировать политическую систему Советского Союза. В нелегальной борьбе она потеряла Я.А. Яковлева, А.И. Стецкого и Б.М. Таля, но обрела Г.М. Маленкова. Человека, который уже через два месяца предпримет отчаянную попытку остановить массовые репрессии. И именно тогда же попали в номенклатуру ПБ и начали нелегкое восхождение к вершине власти те, кто очень скоро, всего через несколько месяцев, в крайнем случае, через год-другой, войдет в широкое руководство, начав теснить старых партократов, и составит новую команду Сталина.

Н.А. Булганин, с 8 августа 1937 г. — председатель СНК РСФСР, с сентября 1938 г. — заместитель председателя СНК СССР;
В.В. Вахрушев, с 14 августа 1937 г. — нарком местной промышленности РСФСР, с октября 1939 г. — нарком угольной промышленности СССР; И.А. Бенедиктов, с 27 августа 1937 г. — нарком совхозов
РСФСР, с ноября 1938 г:— нарком земледелия СССР; Н.М. Рынков, с 27 августа 1937 г. — прокурор РСФСР, с января 1938 г. — нарком юстиции СССР;
А.П. Завенягин, с 4 сентября 1937 г. — 1-й замнаркоматяжелой промышленности, с марта 1941 г. — замнаркома внутренних дел СССР;
М.Г. Первухин, с 4 сентября 1937 г. — начальник Главэнерго НКТП, с января 1939 г. — нарком электростанций и электропромышленности СССР;
И.Г. Кабанов, с 8 сентября 1937 г. — нарком коммунального хозяйства РСФСР, с августа 1938 г. — нарком пищевой промышленности СССР;
А.Г. Зверев, с 13 сентября 1937 г. — 1-й замнаркома финансов, с января 1938 г. — нарком финансов СССР;
И.Г. Большакову 26 сентября 1937 г. — заместитель управделами СНК СССР, с июля 1939 г. — председатель Комитета по кинематографии при СНК СССР;
К.П. Горшенин,с 12 сентября 1937 г. — член Центризбиркома СССР, с 1940 г. — нарком юстиции РСФСР, с 1946 г. — генеральный прокурор СССР;
П.Г. Москатов, с 12 октября 1937 г. — член Центризбиркома СССР, с октября 1940 г. — начальник главного управления трудовых резервов при СНК СССР;
И.Ф. Тевосян, с 14 октября 1937 г. — замнаркома оборонной промышленности СССР, с января 1939 г. — нарком судостроительной промышленности СССР.
А до конца года начали быструю карьеру:
Н.А. Вознесенский, с 23 ноября 1937 г. — заместитель председателя Госплана СССР, с января 1938 г. — председатель Госплана СССР;
Б.Л. Ванников, с 20 декабря 1937 г. — замнаркома оборонной промышленности СССР, с января 1939 г. — нарком вооружений СССР.

Глава первая


[1]. Сталин И. Собр. соч. Т. 2. М., 1951. С. 361.
[2]. Там же. С. 362.
[3]. Там же. С. 312.
[4]. Там же. С. 313,314,320.
[5]. Там же. Т. 4. М„ 1951. С. 352.
[6]. Там же. С. 354.
[7]. Там же. С. 362.
[8]. Узкое руководство — неформальная группа внутри ПБ (в разные годы насчитывала от трех до шести человек), присвоившая себе всю полноту власти и потому принимавшая от имени ЦК партии и правительства СССР важнейшие для судеб страны решения.
[9]. Сталин И. Собр. Соч. Т. 6. М., 1952. С. 374
[10]. Там же. С. 283.
[11]. Там же. С. 399.
[12]. Там же. С. 107.
[13]. Там же. Т.7. М., 1952. С. 115.
[14]. Там же.
[15]. Там же. Т. 5. М., 1952. С. 163.
[16]. Там же. Т. 7. С. 390.
[17]. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т.2. М., 1983. С.104.
[18]. Сталин И. Собр. соч. Т. 9. М., 1952. С. 126—127.
[19]. Там же. Т. 7. С. 299.
[20]. Жуков Ю.Н. Операция «Эрмитаж». М., 1993. С. 30.
[21]. Сталин И. Собр. соч. Т. 10. М., 1952. С. 305.
[22]. Революция и культура. 1930. № 7. С. 54.
[23]. Сталин И. Собр. соч. Т. 12. М., 1952. С. 193, 198—199.
[24]. Справочник партийного работника. Вып. 8. М., 1934. С. 733.
[25]. Сталин И. Собр. соч. Т. 12. С. 309.
[26]. Там же. С. 355.

Глава вторая

[1]. Цит. по: Документы внешней политики СССР (далее — Документы) Т. XV. М., 1969. С. 731.
[2]. Сталин и Каганович. Переписка. 1931—1936 гг. М., 2001. С. 208,212.
[3]. Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925—1936 гг. М„ 1995. С. 240-241.
[4]. Сталин и Каганович… С. 199—200.
[5]. Там же. С. 281.
[6]. Цит. по: Пленум ускоренной подготовки к боям за власть, за диктатуру пролетариата. Коммунистический интернационал. 1932. № 27. С. 4—6.
[7]. Известия. 1932.13 декабря.
[8]. Зиновьев Г. Проблемы германской революции. Статья 9-я. — Правда. 1923. 31 октября.
[9]. Троцкий Л. Малое и большое. — Правда. 1923.18 октября.
[10]. Сталин и Каганович… С. 237.
[11]. Документы… Т. XVI. М., 1970. С. 142, 816.
[12]. Там же. С. 151,159, 812, 817.
[13]. Там же. С. 846, 869; Известия. 1933. 5 мая.
[14]. Документы… Т. XVI С. 682—684.
[15]. Там же. С. 684—685.
[16]. Малая советская энциклопедия. Т. 4. М., 1929. Колонка 631-632.
[17]. Документы… Т. XVI. С. 695.
[18]. Там же. С. 724—725.
[19]. Там же. С. 736; Исторический архив. 1995. № 2. С. 199:
[20]. Исторический архив. 1995. № 2. С. 200.
[21]. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923—1939. М., 2001. С. 305-306.
[22]. Документы… Т. XVI. С. 772—773.
[23]. XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М., 1934. С. 8,11-12.
[24]. Там же. С 11.
[25]. Там же С. 13-14.
[26]. Там же. С. 14.
[27]. Там же. С. 15—16.
[28]. Подробнее см.: Костюк Г. Сталинизм на Украине (на укр. яз.). Киев. 1955. С. 164—198; Субтельный О. Украина. История. — Киев. 1994. С. 494.
[29]. XVII съезд… С. 28, 32.
[30]. Там же. С. 34.
[31]. Там же. С. 528—529.
[32]. Там же. С. 561— 562, 672, 676.
[33]. Широкое руководство — первые секретари ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов, а также наркомы (министры) СССР, обладавшие почти неограниченными правами на подконтрольных территориях, во вверенных отраслях экономики. Как члены ЦК, они избирали на пленумах состав ПБ, утверждали его основные решения, в силу чего юридически стояли над ПБ, включая узкое руководство.
[34]. XVII съезд… С. 680 — 681.
[35]. Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 941. Л. 14.
[36]. Там же. Д. 943. Л. 33.
[37]. Там же Д. 941. Л. 58.
[38]. Там же. Д. 943. Л. 33.
[39]. Сталинское политбюро 30-х годов. М., 1995. С. 141—142.
[40]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 948. Л. 31.
[41]. Там же. Д. 941. Л. 21; Д. 943. Л. 20, 33; Д. 944. Л. 27—28.

Глава третья

[1]. Правда. 1934.13 —16 февраля.
[2]. Известия. 1934. 6, 9,12 и 15 марта, отдельное издание. М., 1934.
[3]. XVII съезд… С. 492—497, 516—521: 236—238,627—628,124—128, 209—212,249—251.
[4]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп З. Д. 944. Л.42.
[5]. Кен О.Н., Рупасов А.И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами. Ч. 1. СПб. 2000. С. 566—568, 574.
[6]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 939. Л. 2.
[7]. Там же л. 941. Л 20.
[8]. Там же. Л. 21, 40; Оп 163. Д. 1016. Л.143.
[9]. Там же. Оп.З. Д. 944. Л. 17.
[10]. Там же. Д. 943. Л. 33; Д. 944. Л. 3; Оп. 163. Д. 1048. Л. 26.
[11]. Там же. Оп. 3. Д. 953. Л. 22.
[12]. Там же. Оп. 163. Д. 1047. Л. 90.
[13]. Там же. Оп. 3. Д. 948. Л. 32.
[14]. Там же. Д. 941. Л. 2—3.
[15]. Там же. Д. 942. Л. 7—8.
[16]. Там же. Оп. 163. Д. 1023. Л. 87, 92, 99.
[17]. Сталин И. Собр. соч. Т. 14. М., 1997. С. 23
[18]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 950. Л. 18.
[19]. Большевик. 1934. № 13—14. С. 32—56
[20]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 950. Л. 31.
[21]. Там же. Д. 951. Л. 19.
[22]. Сталин И. Собр. Соч. Т. 14. С. 41, 42, 44.
[23]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 944. Л. 63.
[24]. Там же. Д. 939. Л. 2.
[25]. Документы… Т. XVII. М., 1971. С. 133, 139.
[26]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 928. Л. 4.
[27]. Кен О.Н., Рупасов А.И. Указ. соч. С. 571.
[28]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 43; Д. 943. Л. 41; Д. 947. Л. 34; Д. 950. Л. 38
[29]. Документы… Т. XVII. С. 775.
[30]. Правда. 1934. 11 октября.
[31]. Там же. 6, 7 и 8 октября.
[32]. Там же. 13 октября.
[33]. Дюкло Ж. Мемуары. Т. 1. М., 1985. С. 183—184.
[34]. Документы… Т. XVII. С. 686—687, 829.
[35]. Там же. С. 725—726.
[36]. Там же. С. 738—739.

Глава четвертая

[1]. Не снятый с документов по делу об убийстве СМ. Кирова гриф секретности вынуждает ограничиться общей для данной и всех последующих цитат из следственных документов глухой ссылкой лишь на архивохранилище — РГАСПИ, исключив по не зависящим от автора причинам обычные указания на фонд, опись, дело и лист.
[2]. 29 ноября 1934 г. газета «Ленинградская правда» поместила объявление о собрании 1 декабря в 18 часов во Дворце Урицкого (Таврический дворец) партийного актива ленинградской организации ВКП (б) по итогам ноябрьского пленума ЦК.
[3]. В функции оперативного отдела, в частности, входила охрана СМ. Кирова, а также здания Смольного.
[4]. Борисов М.В., 1881 г. рождения, из крестьян, кандидат в члены ВКП (б) с 1931 г., оперативный комиссар 4-го отделения, оперода УНКВД по Ленинградской области. В ОГПУ с 1924 г., ранее работал сторожем. Погиб 2 декабря 1934 г. в 10 часов 50 минут при наезде грузового автомобиля на стену дома № 50 по улице Воинова.
[5]. В ходе допроса 3 декабря на вопрос: «Как вы попали первого декабря в Смольный?» — Николаев ответил: «Я прошел по партбилету».
[6]. Чудов М.С. — второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б); Кодацкий И.Ф. — председатель исполкома Леноблсовета; Позерн Б.П. — секретарь Ленинградского обкома ВКП(б).
[7]. Фомин Ф.Т, — заместитель начальника УНКВД по Ленинградской области.
[8]. Губин А.А. — начальник оперативного отдела УНКВД по Ленинградской области.
[9]. Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР. Генеральный комиссар госбезопасности. Сборник документов. (Далее — Ягода…) Казань. 1997. С. 390—391.
[10]. В справочнике «Весь Ленинград на 1933 год» (Л. 1934. С. 19) дается несколько иная информация: «Германское генеральное консульство — ул. Герцена, дом 41, тел. 169-82».
[11]. Реабилитация. Политические процессы 30—50-х годов. (Далее — Реабилитация…). М., 1991. С. 153.
[12]. Документы… T.XVII. С. 790.
[13]. Правда. 1934. 4 декабря.
[14]. Ягода… С. 392.
[15]. Правда. 1934. 7 декабря.
[16]. Реабилитация… С. 155.
[17]. Правда. 1934. 22 декабря.
[18]. Правда. 1935.18 января; Реабилитация… С. 147—170.
[19]. Реабилитация… С. 123—147.
[20]. Росляков Михаил. Убийство Кирова. Л., 1991. С. 61.
[21]. Реабилитация… С. 170.
[22]. Кирилина Алла. Рикошет. СПб., 1993. С 128.
[23]. Центральный архив Федеральной службы безопасности (ЦА ФСБ).
[24]. Лубянка. ВЧК — ОГПУ — НКВД — МВД — КГБ. 1917—1960. Справочник. М., 1997. С. 127.

Глава пятая

[1]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 947. Л. 3940.
[2]. Там же. Оп. 163. Д. 1028. Л. 137—138.
[3]. Исторический архив. 1995. № 3. С. 131.
[4]. Документы… Т. XVII. С. 312.
[5]. Основной закон (конституция) Союза Советских Социалистических Республик. М., 1931. С. 5, 7.
[6]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 939, л. 2.
[7]. Исторический архив. 1995. № 3. С. 154.
[8]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3275. Л. 1—10.
[9]. Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 249. Л. 1— 3.
[10]. Правда. 1935. 29 января.
[11]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 958. Л. 38.
[12]. Там же. Оп. 2. Д. 537. Л. 1.
[13]. Правда. 1935. 6 февраля.
[14]. Там же.
[15]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1106. Л. 134.
[16]. Правда. 1935. 7 февраля.
[17]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1055. Л. 92, 94—95.
[18]. Сталинское политбюро… С. 142.
[19]. Там же. С. 143.
[20]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1055. Л. 125.
[21]. Сталинское политбюро… С. 143.
[22]. Там же.
[23]. Не снятый с документов гриф секретности вынуждает ограничиться для данной и всех последующих цитат из следственных документов глухой ссылкой лишь на архивохранилище — РГАСПИ.
[24]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1055. Л. 96
[25]. Там же. Д. 1056. Л. 199; Д. 1052. Л. 132.
[26]. Документы… Т. М„ 1973. С. 117—118.
[27]. Там же. С. 229, 240.
[28]. Там же. С. 250.
[29]. Правда. 1935. 1 апреля.
[30]. Там же. 4 мая.
[31]. Там же. 18 мая.

Глава шестая

[1]. РГАСПИ
[2]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 959. Л. 16.
[3]. Там же. Д. 960. Л. 15; Правда. 1935. 4 марта.
[4]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1062. Л. 169.
[5]. Там же. Ф. 84. Оп. 1.Д. 144. Л. 7, 13.
[6]. Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1057. Л. 128—135.
[7]. Там же. Д. 1058. Л. 70, 69.
[8]. Там же. Оп. 3. Д. 962. Л. 63.
[9]. Ягода… С. 427—428.
[10]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1062. Л. 167—169.
[11]. Там же. Л. 165, 164.
[12]. Бюллетень оппозиции. 1935. № 43.
[13]. Бюллетень оппозиции. 1935. № 41.
[14]. Там же. Оп. 2. Д. 547. Л. 26—29 об.
[15]. Там же. Л. 29 об.
[16]. Там же. Л. 30—30 об.
[17]. Там же. Л. 32—33 об.
[18]. Там же. Л. 33 об.— 34.
[19]. Там же. Л. 34 —35.
[20]. Там же. Л. 35.
[21]. Там же. Л. 35 об. —36 об.
[22]. Там же. Л. 38.
[23]. Правда. 1935. 8 июня.
[24]. Там же. 16 июня.
[25]. Там же. 19 июня.
[26]. Там же. 22 июня.
[27]. Там же. 28 июня.
[28]. Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 86—90.

Глава седьмая

[1]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1061. Л. 119—120.
[2]. Правда. 1935. 6 мая.
[3]. ЦАФСБ.
[4]. Там же; Сувениров О.Ф. Трагедия РККА. 1937—1938. М., 1998. С. 160,167.
[5]. Ягода… С. 168—171,189—191.
[6]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1057. Л. 153.
[7]. Там же. Д. 1061. Л. боб.
[8]. Там же. Д. 1074. Л. 128.
[9]. Ягода… С. 465.
[10]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1063. Л. 136—138.
[11]. Там же. Д. 1066. Л. 83—85.
[12]. Там же. Д. 1071. Л. 178.
[13]. Там же. Д. 1106. Л. 134.
[14]. Правда. 1935. 23 сентября.
[15]. Там же.
[16]. Цит. по: Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Н., Шириня К.К. Организационная структура Коминтерна. 1919—1943. М., 1997. С. 179.
[17]. Там же. С. 180.
[18]. Пик В. Отчет о деятельности исполнительного комитета Коммунистического интернационала. М., 1935. С. 7, 85, 86, 98.
[19]. Резолюции VII всемирного конгресса Коммунистического интернационала. М., 1935. С. 16—18.
[20]. Димитров Г. Наступление фашизма и задачи Коммунистического интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма. М., 1935. С. 32.
[21]. Правда. 1935. 29 августа.
[22]. Резолюция VII всемирного конгресса Коммунистического интернационала. М., 1935. С. 38.
[23]. Адибеков Г.М. и др. Указ. соч. С.
[24]. Кабанов В.В. Из истории создания конституции СССР 1936 года. История СССР. 1976. № 6. С. 118.
[25]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3275. Л. 26.
[26]. Кабанов В.В. Указ. соч. С. 118.

Глава восьмая

[1]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163 Д. 1085. Л. 16.
[2]. Правда. 1935. 21 и 29 декабря.
[3]. Там же. 5 декабря.
[4]. Там же. 27 декабря.
[5]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 22.
[6]. Правда. 1935. 17 декабря.
[7]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1091. Л. 60.
[8]. Там же. Д. 1086. Л. 9, 11.
[9]. Известия. 1936. 18 января.
[10]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1090. Л. 43.
[11]. Там же. Д. 1092. Л. 36; Д. 1098. Л. 131; Д. 1114, Л. 3.
[12]. Там же. Д. 1087. Л. 51—54.
[13]. Там же. Д. 1086. Л. 9; Д. 1093. Л. 103.
[14]. Кабанов В.В. Указ. соч. С. 120—121.
[15]. Правда. 1936. 5 марта.
[16]. Там же.
[17]. Цит. по: Ширер Уильям. Взлет и падение третьего рейха. Т. 1. М., 1991 С.333
[18]. Документы… Т. XIX. М., 1974. С. 148.
[19]. Правда. 1936. 24 марта.
[20]. Документы… T.XIX. С. 181—182.
[21]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1100. Л. 15—19.
[22]. Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизм политической власти в 30-е годы. М., 1996. С. 150—151.
[23]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1106. Л. 134—136.
[24]. Там же. Д. 1098. Л. 7—8.
[25]. Там же. Д. 1116. Л. 105—107.

Глава девятая

[1]. Цит. по: Реабилитация… С. 216.
[2]. Там же. С. 176.
[3]. Там же.
[4]. Там же. С. 176—177.
[5]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1093. Л. 47.
[6]. Там же. Ф. 83. Оп. 1. Д. 10. Л. 18.
[7]. Реабилитация… С. 216—217.
[8]. Там же. С. 217.
[9]. Там же.
[10]. Кабанов В.В. Указ. соч. С. 121—122, 124.
[11]. Правда. 1936. 17 мая.
[12]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163.Д.1107. Л. 79—79 об.
[13]. Реабилитация… С. 217.
[14]. Конституции и конституционные акты Союза ССР. (1922-1936). М., 1940. С. 41—42.
[15]. Там же. С. 43.
[16]. Основной закон (конституция) Союза Советских Социалистических Республик. М., 1931. С. 12.
[17]. Конституция и конституционные акты Союза ССР. (1922—1936). М., 1940. С. 189.
[18]. Там же. С. 179,188.
[19]. Там же. С. 44,182,184.
[20]. Там же. С. 187.
[21]. Программа Коммунистического интернационала. М. —Л., 1928. С. 49—51.
[22]. Первоначальная редакция письма, представленного в ЦК ВКП(б), цит. по: Молотов В. Коминтерн и новый революционный подъем. М., 1929. С. 69.
[23]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 572. Л. 3 — 8.
[24]. Там же. Д. 563. Л. 4.
[25]. Там же. Л. 5.
[26]. Там же. Д. 572. Л. 5 об. — 6; Д. 571. Л. 2-3.
[27]. Там же. Д. 572. Л. 35.
[28]. Там же. Д. 567. Л. 134,136, 137,139.
[29]. Там же. Л. 135.
[30]. Там же. Д. 572. Л. 38.
[31]. Там же. Д. 571. Л. 205 — 206.
[32]. Правда. 1936.12 июня.
[33]. Берия. Новая конституция и Закавказская федерация. — Правда. 1936.12 июня.
[34]. Правда. 1936. 5,16 и 27 июля.
[35]. Пришвин М. Дневники. М., 1990. С. 235.
[36]. Реабилитация… С. 177.
[37]. Там же. С. 178, 181,183,
[38]. Там же. С. 196—210.
[39]. Сталин и Каганович. Переписка. 1931—1936. М., 2001. С. 630.
[40]. Там же.
[41]. Там же. С. 634—635, 638.
[42]. Там же. С. 639—640.
[43]. Там же. С. 642, 645.
[44]. Там же. С. 640—641.
[45]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1116. Л.
[46]. XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1930. С. 723.
[47]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1118. Л. 74.

Глава десятая

[1]. Цит. по: Война и революция в Испании. 1936—1939. Т. 1. М., 1968. С. 186.
[2]. Известия. 1936. 6 августа.
[3]. Цит. по: Сориа Жорж. Война и революция в Испании. 1936—1939. Т. 1. — М., 1987. С. 111.
[4]. Известия. 1936. 26, 28 августа.
[5]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1120. Л. 48—49.
[6]. Правда. 1936. 5 сентября.
[7]. Там же. 4 сентября.
[8]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1118. Л. 63—65.
[9]. Там же. Д. 1119. Л. 1,163.
[10]. Там же. Л. 110.
[11]. Там же. Д. 1123. Л. 58.
[12]. Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 96.
[13]. Цит по: Рыбалкин Ю. Операция «X». Советская военная помощь республиканской Испании (1936—1939). М., 2000. С. 28.
[14]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 96. Л. 4.
[15]. Цит. по: Рыбалкин Ю. Указ. соч. С. 29.
[16]. Там же.
[17]. Там же.
[18]. Литвинов М. Против агрессии. М., 1938. С. 30.
[19]. Известия. 1936. 8 октября
[20]. Правда. 1936.16 октября.
[21]. Известия. 1936. 24 октября.
[22]. Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн. — М., 1981. С. 52.
[23]. Война и революция в Испании. 1936—1939. Т. 1. М., 1968. С. 544.
[24]. Внешняя политика СССР. Сборник документов. Т. IV. М., 1946. С. 226.
[25]. Документы… Т. XIX. С. 659—660.
[26]. Коминтерн и гражданская война в Испании. М., 2001. С. 110-111.
[27]. Там же. С. 113.
[28]. Война и революция в Испании. 1936—1939. Т. 1. М., 1968. С. 363-364.
[29]. Там же. С. 419.
[30]. Оруэлл Дж. Памяти Каталонии. — Согласие., 1990. № 1. С. 107-110.
[31]. Рыбалкин Ю. Указ. соч. С. 31.
[32]. Сориа Жорж. Война и революция в Испании. 1936—1939. Т. 2. М., 1987. С. 118—119.

Глава одиннадцатая

[1]. Правда. 1936. 10 октября.
[2]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 96. Л. 5; Ф. 17. Оп. 163. Д. 1122. Л. 104.
[3]. Там же. Ф. 17 Оп. 163. Д. 1117. Л. 109—110.
[4]. Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 93. Л. 35.
[5]. Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1123. Л. 33.
[6]. Там же. Д. 1118. Л. 74.
[7]. Там же. Л. 78.
[8]. Там же. Д. 1125. Л. 21— 22.
[9]. Сталин и Каганович… С. 682—683.
[10]. Там же. С. 683.
[11]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1123. Л. 146—147.
[12]. Там же. Д. 1124. Л. 35.
[13]. Там же. Д. 1127. Л. 31.
[14]. Там же. Д. 1124. Л. 55. Впервые опубликовано в «Реабилитация…», с. 221, с существенной ошибкой. Решение подписано не Сталиным, а Кагановичем, Молотовым, Андреевым, Ежовым, Рудзутаком.
[15]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1124. Л. 56—62.
[16]. Там же. Оп. 2. Д. 572. Л. 35.
[17]. Там же. Ф. 83. Оп. 1. Д. 10. Л. 18.
[18]. Там же
[19]. Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1125. Л. 74.
[20]. Там же. Д. 1127. Л. 88 — 89.
[21]. Правда. 1936. 14 ноября.
[22]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163 Д. 1128. Л. 1—2.
[23]. Там же. Л. 88.
[24]. Там же. Л. 87.
[25]. См.: Петров Н.В., Скоркин К.В. Кто руководил НКВД. 1934—1941. Справочник. М., 1999.
[26]. Там же.
[27]. Там же.
[28]. Подробнее см.: Жуков Ю.Н. Так был ли «заговор Тухачевского?»— Отечественная история. 1999. № 1. С. 177.

Глава двенадцатая

[1]. Правда. 1936. 18 ноября; Внешняя политика СССР. Сборник документов. Т. IV. М., 1946. С. 218-219.
[2]. Правда. 1936. 20 ноября.
[3]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575. Л. 107-108.
[4]. Там же. Оп. 163. Д. 1118. Л. 148-150.
[5]. Правда. 1936. 20 ноября.
[6]. Там же. 21 и 22 ноября.
[7]. Там же. 23 ноября.
[8]. Там же. 23 и 26 ноября.
[9]. Костюк Г. Сталинизм на Украине (на укр. яз.). Киев., 1995. С. 293-298.
[10]. Сталин И. Вопросы ленинизма. М., 1939. С. 509, 511.
[11]. Там же. С. 515-516,525-526.
[12]. Там же. С. 516, 522.
[13]. Там же. С. 531-532.
[14]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1128. Л. 60.
[15]. Там же. Л. 88
[16]. Правда. 1936. 27 ноября.
[17]. Там же.
[18]. Там же. 29 ноября
[19]. Там же.
[20]. Там же. 30 ноября.
[21]. Там же. 3 декабря.
[22]. Там же. 29 ноября; полный текст см.: Документы…. Т. XIX. С. 705—719.
[23]. Правда. 1936. 29 ноября.
[24]. Жданов А.А. Победа социализма и расцвет советской демократии. Речь на чрезвычайном VIII всесоюзном съезде Советов. М., 1936. С. 4—5, 13.
[25]. Малая советская энциклопедия. Т. 2. М., 1929. Колонка 866.
[26]. Жданов А.А. Указ. Соч. С. 20—21.
[27]. Документы… Т. XIX. С. 775.
[28]. Молотов В.М. Конституция социализма. Речь на чрезвычайном VIII всесоюзном съезде Советов. М., 1936. С. 6—9.
[29]. Там же. С. 10-11.
[30]. Там же. С. 11-12.
[31]. Там же. С. 16, 22.
[32]. Там же. С. 35.
[33]. Правда. 1936. 2 декабря.
[34]. Там же. 5 декабря.
[35]. Исторический архив. 1995. № 4. С. 33-34.
[36]. Правда. 1936. 6 декабря.
[37]. Там же.

Глава тринадцатая

[1]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575. Л. 1-а.
[2]. Там же. Л. 1-а-5.
[3]. Там же. Л. 6—7.
[4]. Там же. Л. 7—8.
[5]. Там же. л. 10.
[6]. Там же. Л. 13—14.
[7]. Там же. Л. 29, 31,33, 37.
[8]. Там же. Л. 21.
[9]. Там же. Л. 13.
[10]. Троцкий Л. Преданная революция. М., 1991. С. 234.
[11]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575. Л. 19, 21.
[12]. Там же. Л. 59.
[13]. Там же. Л. 57—65.
[14]. Там же. Л. 67—68.
[15]. Там же. Л. 69, 90—91.
[16]. Там же. Л. 73,74,79.
[17]. Там же. Л. 92.
[18]. Там же. Л. 73.
[19]. Там же. Л. 91.
[20]. Там же. Л. 94.
[21]. Там же. Л. 97,103.
[22]. Там же. Л. 107—108,112.
[23]. Там же. Л. 131,135—136.
[24]. Там же. Л. 138 — 140,144, 146
[25]. Там же. Л. 149, 157.
[26]. Там же. Л. 115—188, 122—127.
[27]. Там же. Д. 573. Л. 2; Д. 576. Л. 114.
[28]. Там же. Д. 575. Л. 134,26.
[29]. Там же. Оп. 163. Д. 1129. Л. 107, 123; Д. 1131. Л. 149; Д. 1133. Л. 133, 135.
[30]. Там же. Д. 1132. Л. 96—99.
[31]. Там же. Д. 1133. Л. 37—42; Д. 1139, Л. 170.
[32]. Там же. Оп. 3. Д. 983. Л. 43.
[33]. Там же. Оп. 163. Д. 1138. Л. 48; Оп. 3. Д. 983. Л. 43.
[34]. Там же. Оп. 163, Д. 1140. Л. 109.
[35]. Там же. Д. 1140. Л. 197.
[36]. Там же. Д. 1129. Л. 66—68; Оп. 3. Д. 983. Л. 31.
[37]. Там же. Д.1128. Л. 50, 59; Д. 1133. Л. 173.

Глава четырнадцатая

[1]. Правда. 1936. 16 ноября.
[2]. Документы… Т. XIX. С. 650.
[3]. Там же. С. 649—650.
[4]. Известия. 1936.11 декабря.
[5]. Документы… Т. XIX. С. 675—676.
[6]. Там же. С. 679.
[7]. Там же. Т. XX. М., 1976. С. 13.
[8]. Там же. С. 43—45.
[9]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1133. Л. 170.
[10]. Реабилитация… С. 225
[11]. Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра. М., 1937. С. 10.
[12]. Там же. С. 24, 52, 75, 84, 90, 94.
[13]. Там же. С. 41,56, 70,130.
[14]. Там же. С. 222, 224, 232, 237, 239, 241.
[15]. Там же. С. 34—35, 54, 76, 84, 90, 95.
[16]. Там же. С. 234.
[17]. Там же. С. 258.
[18]. Правда. 1937. 31 января.
[19]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1130. Л. 146.
[20]. Там же. Д. 1135. Л. 1; Д. 1136. Л. 6; Д.1137. Л. 11; Оп. 3, Д. 983. Л. 1,64.
[21]. Там же. Оп. 163. Д. 1138. Л. 8—9.
[22]. Вопросы истории. 1992. № 2 С. 5—43.
[23]. Там же. 1993. № 2. С. 24—25.
[24]. Там же. 1993. № 5. С. 3—14
[25]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 18. Л. 24.
[26]. Вопросы истории. 1993. № 6. С. 4, 7,18, 21, 25, 27; № 7. С. 11.
[27]. Там же. № 6. С. 6,17.
[28]. Там же. С. 12,16.
[29]. Там же. № 7. С. 23.
[30]. Там же. 1993. № 8. С. 3—26.
[31]. Там же.
[32]. Там же. 1994. № 10. С. 13.
[33]. Там же. С. 13—27.
[34]. Там же. № 12. С. 3—28; 1995, № 2. С. 3—6, 14—21.
[35]. Там же. 1995. № 2. С. 7—8.
[36]. Там же. С. 11—14.
[37]. Там же. № 3. С. 3—15
[38]. Там же. № 4. С. 9—14.
[39]. Там же. № 5—6. С. 3—8.
[40]. Там же. С. 16—24.
[41]. Там же. № 10. С. 3—11.
[42]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 18. Л. 130.
[43]. Вопросы истории. 1995. № 11-12. С. 11—22.
[44]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Вып. III. Л. 49 об. — 50.

Глава пятнадцатая

[1]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 56. Л. 31—32 об.
[2]. Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1141. Л. 68—69.
[3]. Там же. Д. 1147. Л. 98.
[4]. Правда. 1937. 2 апреля.
[5]. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 56. Л. 6,16, 19, 20, 27—28, 46, 81.
[6]. Там же. Л. 41—41 об.
[7]. Ягода… С. 88—108.
[8]. Там же. С. 112—116.
[9]. Там же. С. 125,129.
[10]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1140. Л. 107,109,197; Д. 1144. Л. 13; Д. 1145. Л. 87; Д. 1148. Л. 1.
[11]. Там же. Д. 1136. Л. 144; Д. 1142. Л. 106; Д. 1143. Л. 175.
[12]. Там же. Д. 1142. Л. 83.
[13]. Там же. Д. 1145. Л. 10.
[14]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1140. Л. 48.
[15]. Там же. Д. 1141. Л. 23. Д. 1144. Л. 5—5 об.
[16]. Документы… Т. XX. С. 703.
[17]. Там же. С. 698, 702—703.
[18]. Внешняя политика СССР. T.IV. М., 1946. С. 245—246.
[19]. Там же. С. 245.
[20]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1142. Л. 85.
[21]. Хлевнюк О.В. Указ. соч. С. 238.
[22]. Там же. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1145. Л. 62—63.
[23]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1146. Л. 83.
[24]. Там же. Л. 85
[25]. Сталинское политбюро в 30-е годы. М., 1995. С. 33—34.
[26]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1148. Л. 78.
[27]. Правда. 1937. 29 апреля.
[28]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163.Д. 1147. Л. 94.

Глава шестнадцатая

[1]. Правда. 1937.1 мая.
[2]. Там же.
[3]. Шубин А. Анархо-синдикалисты в испанской гражданской войне 1936—1939 гг. М., 1997. С. 34.
[4]. Там же. С. 36.
[5]. Коминтерн и гражданская война в Испании. М., 2001. С. 276—280; Сориа Ж. Война и революция в Испании. 1936—1939. Т. 1.М., 1987. С. 29—31.
[6]. Коминтерн и гражданская война в Испании… С. 277.
[7]. РГАСПИ. Ф. 17. 0.163. Д. 1147. Л. 114,142; Исторический архив. 1995. № 4, с. 51.
[8]. Реабилитация… С. 282, 285.
[9]. Тринадцатая конференция Российской коммунистической партии (большевиков). М., 1924. С. 155; Сталин И. Собр. соч. Т. М., 1952. С. 43.
[10]. Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 207—208.
[11]. Колпакиди А., Прудникова Е. Двойной заговор. М., 2000. С. 50—51; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 39.
[12]. Ягода… С. 149.
[13]. Реабилитация… С. 286.
[14]. Там же. С. 285.
[15]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1143. Л. 133.
[16]. Там же. Д. 1148. Л. 137.
[17]. Там же. Д. 1149. Л. 87.
[18]. Там же. Д. 1148. Л. 137.
[19]. Там же. Д. 1149. Л. 88.
[20]. Там же. Л. 130.
[21]. Там же. Л. 137.
[22]. Ягода… С. 172 —173.
[23]. Сувениров О.Ф. Трагедия РККА, 1937—1938. М., 1998. С. 373—481.
[24]. Вопросы истории. 1994. № 8. С. 12—13, 17.
[25]. Источник. 1994. № 3. С. 72.
[26]. Там же. С. 73.
[27]. Там же. С. 76—78.
[28]. Там же. С. 75—77.
[29]. Там же. С. 79, 81—82.
[30]. Там же. С. 77.
[31]. Там же. С. 78; данная цифра согласуется с данными, полученными О.Ф. Сувенировым, — см. его «Трагедия РККА…» С. 373—483.

Глава семнадцатая

[1]. На прежних позициях. Правда. 1937. 3 июня.
[2]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1151. Л. 101. Д. 1152. Л. 24, 165. Д. 1153. Л. 10.
[3]. Правда. 1937. 17 июня.
[4]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1150. Л. 15.
[5]. Там же. Л. 49. Д. 1151. Л. 70; Д. 1152. Л. 169.
[6]. Там же. Д. 1153. Л. 6.
[7]. Там же. Оп. 2. Д. 614. Л. 1.
[8]. Там же. Оп. 163 Д. 1150. Л. 104.
[9]. Там же. Оп. 2. Д. 616. Л. 5—7.
[10]. Там же. Л. 8—9.
[11]. Там же. Л. 9.
[12]. Там же. Л. 12.
[13]. Там же. Л. 16—18.
[14]. Там же. Л. 26.
[15]. Там же. Л. 33—34.
[16]. Там же. Л. 18.
[17]. Там же. Л. 138.
[18]. Там же. Л. 164.
[19]. Там же. Л. 166, 170.
[20]. Там же. Л. 175.
[21]. Там же. Л. 176.
[22]. Там же. Л. 187—188.
[23]. Там же. Л. 224.
[24]. Там же. Л. 3.
[25]. Там же. Оп. 163. Д. 1151. Л. 87. Д. 1152. Л. 24,165. Д. 1154. Л. 76-77.

Глава восемнадцатая

[1]. Arch Getty, Naumov Oleg V. The Road to Terror. New Haven and London. 1999. P. 469.
[2]. Вопросы истории. 1993. № 6. С. 5.
[3]. Хлевнюк О.В. Указ. соч. С. 134, 228.
[4]. Труд. 1992. 4 июня.
[5]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 616. Л. 129,154.
[6]. Исторический архив. 1995. № 4. С. 56—57.
[7]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1154. Л. 180.
[8]. Правда. 1937. 6 июля.
[9]. Там же. 8 июля.
[10]. Там же.
[11]. Там же. 9 июля.
[12]. Там же. 10 июля.
[13]. Там же.
[14]. РГАСПИ.
[15]. Труд. 1992. 4 июня; РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 73. Д. 49. Л. 1 —2; РГАСПИ.
[16]. Труд. 1992. 4 июня.
[17]. Там же.
[18]. Там же.
[19]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1154. Л. 76—77.
[20]. Там же. Д. 1155. Л. 154; Д. 1170. Л. 19—20.
[21]. Там же. Д. 1156. Л. 141—142.
[22]. Там же. Д. 1157. Л. 126—128; Д. 1169. Л. 122.
[23]. Там же. Д. 1165. Л. 47.
[24]. Там же. Д. 1155. Л. 4—5; Д. 1161. Л. 31. Д. 1163. Л. 157,159.
[25]. Там же. Д. 1162. Л. 27-28; Д. 1163. Л. 4—5.
[26]. Там же. Д. 1166. Л. 18.
[27]. Там же. Д. 1156. Л. 69. Д. 1158. Л. 171. Д. 1163. Л. 160.
[28]. Там же. Д. 1158. Л. 86.
[29]. Там же. Д. 1159. Л. 17—24.

Глава девятнадцатая

[1]. Пятницкий В. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 100.
[2]. Там же. С. 126.
[3]. Там же. С. 61—62.
[4]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1161. Л. 16, 73.
[5]. Там же. Д. 1162. Л. 144—146.
[6]. Там же. Д. 1158. Л. 86. Д. 1159. Л. 169.
[7]. Там же. Д. 1162. Л. 77.
[8]. Там же. Д. 1160. Л. 61 об.
[9]. Там же. Д. 1163. Л. 31.
[10]. Там же. Л. 7.
[11]. Там же. Д. 1165. Л. 24. Д. 1166. Л. 189. Д. 1167. Л. 10, 142, 145. Д.1168. Л. 24, 61.
[12]. Там же. Д. 1118. Л. 74.
[13]. Там же. Д. 1163. Л. 106.
[14]. Исторический архив. 1995. № 4. С. 65.
[15]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1168. Л. 65.
[16]. Там же. Л. 140.
[17]. Там же. Д. 1169. Л. 79—81.
[18]. Там же. Д. 1170. Л. 26—27.
[19]. Там же. Д. 1169. Л. 154.
[20]. Исторический архив. 1995. № 4. С. 61—66.
[21]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1169. Л. 154.
[22]. Исторический архив. 1995. № 4. С. 66.
[23]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1170. Л. 85—86.
[24]. Исторический архив. 1995. № 4. С. 67.
[25]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 627. Л. 117—118,120.
[26]. Там же. Л. 8—10,15.
[27]. Там же. Д. 625. Л. 27.
[28]. Там же. Л. 44—49.
[29]. Там же. Л. 82.
[30]. Там же. Д. 627. Л. 2—10.
[31]. Там же. Л. 19.
[32]. Там же. Л. 27—28.
[33]. Там же. Л. 37—39.
[34]. Там же. Л 49—51.
[35]. Там же. Л. 54—60.
[36]. Там же. Л. 96—103.
[37]. Там же. Л. 68—71.
[38]. Там же. Л. 107—109.
[39]. Сталинское политбюро в 30-е годы… С. 157—158.
[40]. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1169. Л. 69,121—123. Д. 1170. Л. 19,106.
[41]. Там же. Д. 1173. Л. 72.
[42]. Там же. Д. 1157. Л. 151. Д. 1158. Л. 173.