Автор Тема: Разгадка 1937 года.  (Прочитано 1284 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 16. «Поезд дальше не пойдет! Просьба освободить вагоны!»

Первым докладчиком на открывшемся 23 февраля пленуме ЦК был Н.И. Ежов. Он выступил по «делу Бухарина и Рыкова». Оправдываясь, Бухарин в своей записке объявил, что все обвинения против него были выдвинуты троцкистами Раковским, Пятаковым, Сокольниковым, Радеком. Винил он и своих бывших соратников – Угланова, Цейтлина, Слепкова, Марецкого, Астрова и других. В знак протеста против обвинений Бухарин даже объявил голодовку. Рыков также решительно отрицал свою вину. Вопрос был передан на рассмотрение созданной пленумом комиссии. За то, чтобы предать суду и расстрелять Рыкова и Бухарина, высказались С.М. Буденный, А.И. Косарев, Д.З. Мануильский, Н.М. Шверник, И.Э. Якир. За то, чтобы судить их «без применения расстрела», высказались Н.К. Антипов, С.В. Косиор, М.М. Литвинов, К.И. Николаева, Г.И. Петровский, Н.С. Хрущев, М.Ф. Шкирятов.

Сталин предложил исключить их из состава ЦК и членов партии, суду не предавать, а направить дело Бухарина и Рыкова в НКВД. После того как Сталин высказал свое мнение, все остальные члены комиссии поддержали его предложение. Это решение комиссии было одобрено пленумом ЦК. Бухарин и Рыков были тут же арестованы.

Затем последовал доклад А.А. Жданова о роли партийных организаций в ходе подготовки выборов в Верховный Совет СССР. Жданов указал, что целый ряд партийных организаций в своей практической деятельности нарушают принципы демократического централизма, подменяют выборность – кооптацией, голосование по отдельным кандидатурам – голосованием списком, закрытое голосование – открытым голосованием. Жданов призвал «перестроить партийную работу на основе развернутой демократии. Жданов подчеркнул: «Новая избирательная система… даст мощный толчок к улучшению работы советских органов… ликвидации бюрократических недостатков и извращений в работе наших советских организаций. А эти недостатки, как вы знаете, очень существенные. Наши партийные органы должны быть готовы к избирательной борьбе. При выборах нам придется иметь дело с враждебной агитацией и враждебными кандидатами».

В то же время Жданов предупреждал: «Наши партийные органы должны научиться отличать дружественную критику от враждебной. У нас нередко бывает так, что недовольство трудящихся отдельными недостатками и извращениями в деятельности советских органов расцениваются и рассматриваются как враждебные».

Однако в ходе прений по докладу Жданова многие ораторы лишь повторяли о том, что враги советской власти попытаются воспользоваться выборами для того, чтобы проникнуть в Верховный Совет СССР. Юрий Жуков привел в своей книге примеры таких высказываний. Р.И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома: «Мы встретимся… во время выборной борьбы с остатками врага, и надо изучить сейчас и ясно уяснить, с какими врагами нам придется встретиться, где очаги врагов».

С.В. Косиор, первый секретарь ЦК КП (б) Украины все внимание в своем выступлении сосредоточил на необходимости усилить агитационную работу, чтобы выяснить «источник чуждых нам влияний».

Н.С. Хрущев, первый секретарь МК: «В связи с большой активностью, которую мы имеем на предприятиях, в колхозах и учреждениях, среди рабочих и служащих, мы имеем, безусловно, оживление некоторых враждебных групп и в городе, и на селе. У нас в Рязани не так давно выявлена эсеровская группировка, которая также готовится, что называется сейчас уже, к выборам на основе новой конституции».

Л.И. Мирзоян, первый секретарь ЦК КП (б) Казахстана: «Наметилось большое оживление работы враждебных элементов… В целом ряде мест духовенство так ловко подделывается под советский лад, что частенько разоружает наши отдельные первичные организации».

Я.А. Попок, первый секретарь ЦК КП (б) Туркмении: «По всем линиям мы чувствуем рост активности враждебных элементов».

И.Д. Кабаков, первый секретарь Свердловского обкома (Жуков подчеркнул, что «его появление на трибуне Сталин встретил издевательской репликой: «Всех врагов разогнали или остались?»):
 «Та активность, которая выливается в форму усиления участия масс в строительной работе, зачастую используется враждебными элементами как прикрытие для контрреволюционной работы».

Е.Г. Евдокимов, первый секретарь Азово-Черноморского крайкома: «Вскрыта у нас группа так называемых промежуточных элементов, которая в индивидуальном порядке обрабатывает неустойчивых людей… Дальше, эсеровская организация в трех донских районах на границе с Украиной, сейчас арестовано сорок человек из эсеровской организации. Они тоже самым энергичным образом подготовляются к выборам».

Совершенно очевидно, что хотя и Жданов, и указанные ораторы не отрицали возможности острой предвыборной борьбы с «враждебными» кандидатами, члены ЦК, в отличие от Жданова, не говорили о том, что выборы нанесут удар по бюрократам, но зато нагнетали страхи по поводу нарастающей активности врагов советской власти.

И все же в конце пленума было принято постановление, в котором говорилось:

«а) Перестроить партийную работу на основе безусловного и полного проведения в жизнь начал внутрипартийного демократизма, предписываемого уставом партии.
б) Ликвидировать практику кооптации в члены парткомитетов и восстановить, в соответствии с уставом партии, выборность руководящих органов парторганизаций.
в) Воспретить при выборах парторганов голосование по списку, – голосование производить по отдельным кандидатурам, обеспечив за всеми членами партии неограниченное право отвода кандидатов и критики последних.
г) Установить при выборах парторганов закрытое (тайное) голосование кандидатов.
д) Провести во всех парторганизациях выборы парторганов, начиная от парткомитетов первичных парторганизаций и кончая краевыми, областными комитетами и ЦК нацкомпартий, закончив выборы не позже 20 мая.
е) Обязать все парторганизации строго соблюдать в соответствии с уставом партии сроки выборов парторганов: в первичных организациях – 1 раз в год, в районных и городских организациях – 1 раз в год, в областных, краевых и республиканских – 1 раз в 1,5 года.
ж) Обеспечить в первичных парторганизациях строгое соблюдение порядка выборов
парткомов на общезаводских собраниях, не допуская подмены последних конференциями.
з) Ликвидировать имеющую место в ряде первичных парторганизаций практику фактической отмены общих собраний и подмены общего собрания цеховыми собраниями и конференциями».

Так были приняты меры для восстановления внутрипартийной демократии.

С докладом о вредительстве вместо скончавшегося Орджоникидзе выступил Молотов. Он использовал главным образом примеры из судебного процесса по делу «параллельного центра». В то же время Молотов подчеркнул: «Наша задача – сделать из этого правильный практический и политический вывод. От нас требуют развития и усиления самокритики». Самокритичного анализа требовал Сталин и от Орджоникидзе при подготовке его доклада. Молотов продолжал: «Нечего искать обвиняемых, товарищи. Если хотите, мы все здесь обвиняемые, начиная с центральных учреждений партии и кончая низовыми организациями».

Выступивший затем с содокладом Л.М. Каганович, а затем принявшие участие в прениях ораторы, по словам Жукова, проигнорировали сказанные им слова. «Наркомы М.Л. Рухимович, Н.К. Антипов, Н.И. Пахомов, Н.И. Ежов, И.Е. Любимов, А.И. Микоян, М.И. Калманович, К.Е. Ворошилов, первые секретари С.А. Саркисов, М.Д. Багиров, Р.И. Эйхе… предпочли дружно и горячо обсуждать более, видимо, им близкое и выгодное, говорили практически лишь о поиске “врагов”, о разоблачении “вредителей”, о борьбе с “вредительством”».

Поэтому в своем заключительном слове Молотов сказал: «В ряде случаев, слушая выступающих ораторов, можно было прийти к выводу, что наши резолюции и наши доклады прошли мимо ушей выступающих». То обстоятельство, что призыв Молотова к самокритике был проигнорирован, лишний раз свидетельствовало о растущих разногласиях в руководстве страны.

В заключительном слове Молотов привел данные о числе арестованных в хозяйственных наркоматах. Жуков писал: «За пять месяцев, по его словам, было осуждено две с половиной тысячи человек… Но… столь огромная цифра – как абсолютный показатель – цифра все еще не давала оснований говорить о репрессиях как массовом явлении».

Затем был еще один доклад Ежова, в котором он рассказал об арестах различных людей: группы Слепкова в 30 человек, группы Н.И. Смирнова в 87 человек и ряд других. Рассказал он и об арестах 238 работников НКВД.

С критикой деятельности НКВД неожиданно выступил А.Я. Вышинский. Он сказал: «Качество следственного производства у нас недостаточно, и не только в органах НКВД, но и в органах прокуратуры. Наши следственные материалы страдают тем, что мы называем в своем кругу “обвинительным уклоном”. Это тоже своего рода “честь мундира” – если уж попал, зацепили, потащили обвиняемого, нужно доказать, во что бы то ни стало, что он виноват. Если следствие приходит к иным результатам, чем обвинение, то это считается просто неудобным. Считается неловко прекратить дело за недоказанностью, как будто это компрометирует работу».

Однако это выступление было единственным в своем роде. Подавляющее большинство ораторов на пленуме ЦК (С.В. Косиор, Р.И. Эйхе, П.П. Постышев, Б.П. Шеболдаев, И.М. Варейкис, К.Я. Бауман, Я.Б. Гамарник, А.И. Егоров, Г.Н. Каминский, П.П. Любченко, В.И. Межлаук, Б.П. Позерн, Я.Э. Рудзутак, М.Л. Рухимович, М.М. Хатаевич, В.Я. Чубарь, И.Э. Якир и другие) требовали проведения широкомасштабных репрессий против тайных троцкистов и их пособников.

Сразу же в ходе процесса по делу «параллельного центра» некоторые местные партийные руководители стали разворачивать кампанию массовых арестов. Выступая на партактиве Западно-Сибирского крайкома 1 февраля 1937 года, Эйхе заявил: «Мы должны раскрыть, разоблачить врага, в какой бы норе он ни закопался». Эти грозные заявления, которые произносили и другие местные руководители помимо Эйхе, должны были оправдать начавшиеся аресты.

Поэтому 13 февраля 1937 года, незадолго до начала пленума ЦК, И.В. Сталин направил следующее указание «всем секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, начальникам управления НКВД по краю, области»: «По имеющимся в ЦК материалам, некоторые секретари обкомов и крайкомов, видимо, желая освободиться от нареканий, очень охотно дают органам НКВД согласие на арест отдельных руководителей, директоров, технических директоров, инженеров и техников, конструкторов промышленности, транспорта и других отраслей. ЦК напоминает, что ни секретарь обкома или крайкома, ни секретарь ЦК, ни тем более другие партийно-советские руководители на местах не имеет права давать согласие на такие аресты. ЦК ВКП (б) обязывает вас руководствоваться давно установленным ЦК правилом, обязательным, как для партийно-советских организаций на местах, так и для органов НКВД, в силу которого руководители, директоры, технические директоры, инженеры, техники и конструкторы могут арестовываться лишь с согласия соответствующего наркома, причем в случае несогласия сторон насчет ареста или не ареста того или иного лица стороны могут обращаться в ЦК ВКП (б) за разрешением вопроса. Сталин».

Позже, на ХХ съезде КПСС, Н.С. Хрущев уверял, будто «доклад Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК в 1937 году “О недостатках партийной работы и методах ликвидации троцкистских и других двурушников” содержал попытку теоретического обоснования политики массового террора под предлогом, что поскольку мы идем навстречу социализму, классовая борьба должна обостряться». Хрущев умолчал, что данный тезис был выдвинут Сталиным не в 1937 году, а в 1928 году. Кроме того, он вопиющим образом извратил смысл и содержание выступлений Сталина на пленуме.

Начав 3 марта 1937 года свой доклад на этом пленуме с осуждения «политической беспечности», Сталин, казалось бы, поддержал господствующие настроения среди членов ЦК. Сталин привел исторические факты о шпионаже и диверсионной деятельности во времена наполеоновских войн, которые были неизвестны многим членам партии. Сталин осудил членов партии и за непонимание эволюции троцкизма за «последние 7–8 лет», указав, что современный троцкизм «есть не политическое течение в рабочем классе, а беспринципная и безыдейная банда вредителей, диверсантов, разведчиков и шпионов, убийц, банда заклятых врагов рабочего класса, действующих по найму у разведывательных органов иностранных государств».

Однако в своем заключительном слове 5 марта Сталин призвал к сдержанности в использовании ярлыка «троцкист» в идейно-политической борьбе. Он обращал внимание на необходимость учитывать изменения во взглядах тех или иных бывших троцкистов. Сталин заявил: «В речах некоторых товарищей скользила мысль… давай теперь направо и налево бить всякого, кто когда-либо шел по одной улице с каким-либо троцкистом или когда-либо в одной общественной столовой где-то по соседству с троцкистом обедал… Это не выйдет, это не годится. Среди бывших троцкистов у нас имеются замечательные люди, вы это знаете, хорошие работники, которые случайно попали к троцкистам, потом порвали с ними и работают, как настоящие большевики, каким завидовать можно. Одним из таких был товарищ Дзержинский. (Голос с места: «Кто?») Товарищ Дзержинский, вы его знали. Поэтому, громя троцкистские гнезда, вы должны оглядываться, видеть кругом, дорогие товарищи, и бить с разбором, не придираясь к людям, не придираясь к отдельным товарищам, которые когда-то, повторяю, случайно по одной улице с троцкистом проходили».

Сообщая на ХХ съезде КПСС, что «массовые репрессии происходили под лозунгом борьбы с троцкистами», Хрущев вопрошал: «Но разве троцкисты действительно представляли собой в это время такую опасность? Надо вспомнить, что в 1927 году, накануне XV партийного съезда, только около 4000 голосов было подано за троцкистско-зиновьевскую оппозицию, в то время как за генеральную линию голосовало 724 000. В течение 10 лет, прошедших с XV партийного съезда до февральско-мартовского пленума ЦК, троцкизм был полностью обезоружен». Эти сведения Хрущев приводил для того, чтобы посрамить Сталина.

Однако достаточно взять доклад Сталина на февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК, чтобы убедиться в том, что Хрущев почти буквально повторил слова Сталина. Тогда Сталин говорил: «Сами по себе троцкисты никогда не представляли большой силы в нашей партии. Вспомните последнюю дискуссию в нашей партии в 1927 году… Из 854 тысяч членов партии голосовало тогда 730 тысяч членов партии. Из них за большевиков, за Центральный комитет парии, против троцкистов голосовало 724 тысячи членов партии, за троцкистов – 4 тысячи».

Сталин высказал предположение, что тогда «около 12 тысяч членов партии» в той или иной мере поддерживали троцкизм. «Вот вам вся сила господ троцкистов. Добавьте к этому то обстоятельство, что многие из этого числа разочаровались в троцкизме и отошли от него, и вы получите представление о ничтожности троцкистских сил».

Кроме того, Сталин обвинил не названных им поименно партийных руководителей в том, что до сих пор у троцкистов сохранились резервы в партии. Напоминая о чистке 1935–1936 годов, он говорил: «То, что мы за это время понаисключали десятки, сотни тысяч людей, то, что мы проявили много бесчеловечности, бюрократического бездушия в отношении судеб отдельных членов партии, то, что за последние два года чистка была и потом обмен партбилетов – 300 тысяч исключили. Так что с 1922 года у нас исключенных насчитывается полтора миллиона. То, что на некоторых заводах, например, если взять Коломенский завод… Сколько там тысяч рабочих? (Голос с места: «Тысяч тридцать».) Членов партии сейчас имеется 1400 человек, а бывших членов и выбывших с этого завода и исключенных – 2 тысячи, на одном заводе. Как видите, такое соотношение сил: 1400 членов партии – и 2 тысячи бывших членов на заводе. Вот все эти безобразия, которые вы допустили, – все это вода на мельницу наших врагов… Все это создает обстановку для врагов – и для правых, и для троцкистов, и для зиновьевцев, и для кого угодно. Вот с этой бездушной политикой, товарищи, надо покончить».

Еще в своем докладе Сталин остановился на «теневых сторонах хозяйственных успехов», указав на «настроения беспечности и самодовольства… атмосферу парадных торжеств и взаимных приветствий, убивающих чувство меры и притупляющих политическое чутье». В своем заключительном слове 5 марта Сталин обратил внимание на то, что «успехи», которые являются поводом для самодовольства, не всегда являются таковыми. Он указывал: «Доказано, что все наши хозяйственные планы являются заниженными, ибо не учитывают огромных резервов и возможностей, таящихся в недрах нашего народного хозяйства… Факты говорят, что целый ряд наркоматов, выполнивших и даже перевыполнивших годовые хозяйственные планы, систематически не выполняют планы по некоторым очень важным отраслям народного хозяйства».

В своем заключительном слове Сталин расширил перечень пороков у «партийных товарищей», на которые он указал, помимо зазнайства, политической слепоты, беспечности и благодушия. Сталин осудил выдвижение людей на руководящие должности «безотносительно к их политической и деловой пригодности». Он увидел большую опасность в том, что «чаще всего подбирают работников не по объективным признакам, а по признакам случайным, субъективным, обывательски-мещанским. Подбирают чаще всего так называемых знакомых, приятелей, земляков, лично преданных людей, мастеров по восхвалению своих шефов». Сталин привел примеры деятельности первых секретарей Казахстана и Ярославской области Мирзояна и Вайнова: «Первый перетащил с собой в Казахстан из Азербайджана и Урала, где он раньше работал, 30–40 “своих” людей и расставил их на ответственные посты в Казахстане. Второй перетащил с собой в Ярославль из Донбасса, где он раньше работал, свыше десятка тоже “своих” людей и расставил их тоже на ответственные посты. Есть, стало быть, своя артель у товарища Мирзояна. Есть она и у товарища Вайнова».

Сталин давал понять, что Мирзоян и Вайнов далеко не одиноки в своем стремлении окружить себя собственной «королевской ратью». Сталин критиковал за подобную склонность и Г.К. Орджоникидзе: «Он также страдал такой болезнью: привяжется к кому-нибудь, объявит людей лично ему преданными и носится с ними вопреки предупреждениям со стороны партии, со стороны ЦК». Фактически Сталин объявлял войну местническим и ведомственным группировкам, которые объединялись вокруг тех или иных партийных руководителей и были источником не прекращавшихся интриг внутри советского руководства.

Сталин констатировал: «Понятно, что вместо руководящей группы ответственных работников получается семейка близких людей, артель, члены которой стараются жить в мире, не обижать друг друга, не выносить сора из избы, восхвалять друг друга и время от времени посылать в центр пустопорожние и тошнотворные рапорта об успехах». Сталин возмущался тем, что фактический захват власти в различных звеньях страны отдельными группировками свел к нулю объективную проверку работы: «Какая бывает проверка вообще в нашей партии? Бывает проверка сверху, ну, высший руководитель, имея в своем подчинении руководителей пониже проверяет их, бывает у них, либо приглашает их к себе, и вообще по результатам работы проверяет… У нас даже это правило нарушается сплошь и рядом… Просто поставили человека на работу, значит отдали ему работу на откуп». Сталин признавал, что партия превратилась в поле деятельности руководителей, разделивших ее на отдельные владения и управлявшие ими со своей челядью. В этих условиях центр утрачивал способность воздействовать на партию и сохранять над ней контроль.

Сталин подчеркивал недопустимость «замазывания» ошибок. И вновь Сталин приводил в качестве негативного примера поведение Орджоникидзе, который, по его словам, «замазывал» ошибки Ломинадзе. Сталин сообщал: «Еще с 1926–1927—1928 годов об этих ошибках знал товарищ Серго больше, чем любой из нас. Он нам не сообщал о них, полагаясь на себя, что он сумеет это выправить сам, беря на себя слишком много в этом деле». Обвиняя Орджоникидзе в утрате им политической бдительности, Сталин подчеркнул, что благодаря сокрытию им «настоящего нутра», Ломинадзе избрали первым секретарем Закавказской партийной организации. Сталин сообщал, что Орджоникидзе поддерживал также ряд других «лично преданных ему» людей, которые затем были обвинены в заговорщической деятельности. «Сколько крови он себе испортил на то, чтобы отстаивать против всех таких, как видно теперь, мерзавцев, как Варданян, Гогоберидзе, Мелискетов, Окуджава – теперь на Урале раскрыт… Эти люди, которым он больше всех доверял и которых считал лично себе преданными, оказались последними мерзавцами».

Таким образом, Сталин давал понять, что утрата бдительности в партии, проникновение «мерзавцев» на ответственные посты, а вредителей на производство явились следствием некритического отношения партийных руководителей к членам «своих семеек». Чтобы положить конец господству замкнутых группировок в партии, Сталин требовал установления двойного контроля над партийными руководителями – сверху, со стороны вышестоящего начальства, и снизу, со стороны масс. Он приводил пример того, как Орджоникидзе, а также Косиор долго не могли решить проблемы с текучкой рабочей силы в Донбассе на основе предложений наркомтяжпрома, руководимого Орджоникидзе, пока «члены Политбюро» не пришли к выводу, что авторы докладов «совершенно оторвались от практических нужд Донбасса». Тогда члены Политбюро «решили из Донбасса вызвать простых людей, низовых работников, простых рабочих», которые, по словам Сталина, внесли дельные предложения. Из этой истории Сталин делал вывод: «Вот вам, что значит прислушиваться к голосу маленьких людей, не разрывать связей с маленькими людьми, не ослаблять связей, а всегда держать их крепко в руках».

Сталин привел и пример члена партии Николаенко, которую стали травить за критику вышестоящих лиц в ЦК Украины и Киева. Сталин защищал Николаенко. – Кто такая Николаенко? – ставил вопрос Сталин и отвечал: «Николаенко – это рядовой член партии. Она обыкновенный “маленький человек”… Как видите, простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения. Можно было бы привести еще десятки и сотни таких примеров».

Сталин требовал: «Надо восстановить активы партийные и активы беспартийные при наркоматах, при предприятиях – то, что раньше называлось производственным совещанием… И другое средство – восстановление демократического централизма в нашей внутрипартийной жизни. Это тоже проверка, товарищи. Восстановление на основе устава выборности партийных органов. Тайные выборы, право отвода кандидатов без исключения и право критики. Вот вам второе средство проверки снизу». Сталин подчеркивал, что проведение тайных выборов партийных органов отвечает духу новой Конституции СССР. Он говорил: «Организуемые нами выборы в верховные органы власти будут большой проверкой для многих из наших работников».

Сталин подчеркивал: «Ленин учил нас не только учить массы, но и учиться у масс». Он призывал: «Чутко прислушиваться к голосу масс, к голосу рядовых членов партии, к голосу так называемых “маленьких людей”, к голосу народа».

Сталин предупреждал: «Стоит большевикам оторваться от масс и потерять связь с ними, стоит им покрыться бюрократической ржавчиной, чтобы они лишились всякой силы и превратились в пустышку». То обстоятельство, что «партийные товарищи» не прислушивались «к голосу масс», наводило Сталина на тревожные размышления. Об этом свидетельствовало его обращение к древнегреческому мифу об Антее и его призыв к большевикам не отрываться от масс, чтобы не быть побежденным, как был побежден Антей, когда Геркулес оторвал его от земли.

Одновременно Сталин указывал, что прочность партии обеспечивается повышением теоретического уровня ее членов, особенно руководящего состава. Сталин выдвинул программу всеобщей политической переподготовки на многомесячных курсах всех партийных руководителей снизу доверху – от секретарей первичных организаций до членов Политбюро и секретарей ЦК.

Говоря о руководящих кадрах партии, которые должны были пройти идеологическую подготовку, Сталин прибег к военной терминологии: «В составе нашей партии, если иметь в виду ее руководящие слои, имеется около 3–4 тысяч высших руководителей. Это, я бы сказал, генералитет нашей партии. Далее идут 30–40 тысяч средних руководителей. Это – наше партийное офицерство. Дальше идут около 100–150 тысяч низшего партийного командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство». Уточняя эти данные в заключительном слове, Сталин сказал, что партийная учеба должна была охватить руководителей 102 тысяч первичных организаций (их Сталин назвал «нашими партийными унтерофицерами», от которых «зависит… девять десятых нашей работы»), «3500 районных секретарей, свыше 200 секретарей горкомов, свыше 100 секретарей обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий. Вот тот руководящий состав, который должен переучиваться и совершенствоваться».

В своем докладе он предложил создать в каждом областном центре четырехмесячные «Партийные курсы» для подготовки секретарей первичных организаций, в десяти важнейших центрах страны восьмимесячные «Ленинские курсы» – для первых секретарей районных и окружных партийных организаций, шестимесячные «Курсы по истории и политике партии» при ЦК ВКП (б) – для первых и вторых секретарей городских организаций, а также шестимесячное «Совещание по вопросам внутренней и международной политики» – для первых секретарей областных и краевых организаций и центральных комитетов национальных коммунистических партий.

Объясняя, «как надо подготовить и переподготовить в духе ленинизма наши кадры», Сталин объявлял, что «прежде всего надо суметь, товарищи, напрячься и подготовить каждому из нас себе двух замов». Эти замы должны были пройти утверждение вышестоящих инстанций. Предполагалось, что назначение замов необходимо для того, чтобы они исполняли обязанности нынешних руководителей во время их учебы, а затем их также следовало направить на те же учебные курсы. Сталин не скрывал, что видел в этих замах возможную смену нынешним руководителям. Он заявлял о необходимости влить в командные кадры «свежие силы, ждущие своего выдвижения, и расширить таким образом состав руководящих кадров… Людей способных, людей талантливых у нас десятки тысяч. Надо только их знать и вовремя выдвигать, чтобы они не перестаивали на старом месте и не начинали гнить. Ищите да обрящете».

Одновременно он видел в слушателях «Совещания по вопросам внутренней и международной политики» смену для высшего руководства партии: «Эти товарищи должны дать не одну, а несколько смен, могущих заменить руководителей Центрального комитета нашей партии». В своем заключительном слове он пояснял: «Мы, старики, члены Политбюро, скоро отойдем, сойдем со сцены. Это закон природы. И мы хотели бы, чтобы у нас было несколько смен». Таким образом ставился вопрос о переменах и среди «маршалов» партии.

Заявляя о возможности выдвижения новых людей на управленческие должности, противопоставляя мудрость «маленьких людей» начальству, Сталин давал понять о своем крайнем неудовлетворении кадровым составом во всех звеньях управления. Фактически Сталин объявлял вакантными все руководящие должности в партии и объявлял широкий конкурс на эти должности, предлагая минимум до трех кандидатов на каждую вакансию. Все участники этого конкурса должны были пройти обширную программу политической учебы, а победители конкурса должны были отвечать тем требованиям, которые будут им предъявлены как высшим руководством, так и партийными массами. Можно предположить, что подобный же конкурс предстояло выдержать и руководителям ведомств, силовых и хозяйственных на разных уровнях. Сталин напоминал, что проверка руководителей массами отвечала духу вновь принятой Конституции, и заявлял, что «народ проверяет руководителей страны во время выборов в органы власти Советского Союза путем всеобщего, равного, прямого и тайного голосования».

Совершенно очевидно, что, вопреки стремлению многих партийных руководителей к развязыванию репрессий с тем, чтобы сорвать проведение выборов по новому порядку и сохранить свои высокие посты, Сталин выдвигал программу широкой демократизации внутри партии в духе только что принятой Конституции, отразившей углубление социалистической революции в стране.

В то же время Сталин считал, что замена одних руководителями другими, даже более образованными, недостаточна. Сталин подчеркивал первостепенную важность идейно-теоретической подготовки партийных руководителей. Признавая трудность освоения маркистско-ленинского учения, Сталин сказал: «Нельзя требовать от каждого члена партии, чтобы он усвоил марксизм». Но далее он заметил: «Я не знаю, многие ли члены ЦК усвоили марксизм. Многие ли секретари обкомов, крайкомов усвоили марксизм?» (Эти слова остались лишь в неисправленном стенографическом варианте заключительной речи Сталина, но исключены из опубликованного текста в «Правде».) Наверняка его, как и раньше, крайне беспокоило поверхностное знакомство партийных руководителей с марксизмом.

Сталин надеялся, что всеобщее переобучение партийных кадров поможет вооружить их в идейно-теоретическом отношении. Он подчеркивал: «Если бы мы сумели наши партийные кадры снизу доверху подготовить идеологически, закалить их политически таким образом, чтобы они могли свободно ориентироваться во внутренней и международной обстановке, если бы мы сумели сделать их вполне зрелыми ленинцами, марксистами, способными решать без серьезных ошибок вопросы руководства страной, то мы разрешили бы этим девять десятых всех наших задач».

Такая программа всеобщего переобучения правящих кадров страны не имела прецедентов в мировой истории. Сталин исходил из того, что социалистическое общество могло успешно развиваться лишь на основе постоянного совершенствования. Одним из проявлений этого было постоянное повышение образовательного уровня всех советских людей, особенно партийных руководителей.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 17. Сталин обращается к своему главному оружию

События 1937 года невозможно правильно понять, если игнорировать ту огромную роль, которую играла марксистско-ленинская теория в советской жизни. Поставив задачу переобучения партийных руководителей на всех уровнях, Сталин стремился поднять их теоретический уровень подготовки, вооружить их умением мыслить диалектически и воспринимать прошлое партии и страны как закономерный процесс общественного развития, чтобы они могли по-научному оценивать текущую обстановку и верно прогнозировать текущие события. Это проявилось в выборе Сталиным предметов для занятий на «Партийных курсах» и «Ленинских курсах». Хотя в его записке, составленной в марте 1937 года, значились такие предметы, как «Всеобщая география», «Политическая экономия», «Конституция СССР», «Буржуазная и социалистическая разведка», наибольшее внимание уделялось истории: «История СССР», «Всеобщая история», «История ВКП (б)», «Партийное строительство», «Колхозное строительство».

Затем прошло два месяца после завершения февральско-мартовского пленума, в течение которых Сталин ни разу не выступал публично и ни разу не публиковал своих письменных работ. Между тем эти месяцы были заполнены напряженной работой, связанной с постоянно обострявшейся обстановкой в мире и активизацией подспудной политической борьбы внутри СССР.

Характеризуя эту напряженную обстановку в своей статье, опубликованной в газете «Правда» 1 мая 1937 года, генеральный секретарь Коминтерна Георгий Димитров писал: «Вся международная обстановка в настоящий момент находится под знаком лихорадочной подготовки фашизмом нового передела мира путем захватнической войны. Гитлер усиленно готовит удар против Чехословакии, уничтожение которой как самостоятельного государства, согласно фашистской концепции, необходимо «для умиротворения Европы», Германский фашизм готовит поглощение Австрии… Японская военщина со своей стороны всячески старается разбить демократическую оппозицию у себя дома, чтобы с тем большей агрессивностью напасть на китайский народ». Эти предупреждения Димитрова оказались не напрасными. Захват Австрии и Судет, а затем всей Чехословакии, начало нападение Японии на Китай произошли в течение второй половины 1937 – начале 1939 годов.

Димитров призывал «сосредоточить борьбу против… фашизма», «обуздать в рядах рабочего движения врагов единого фронта», «дать… отпор всем, кто ведет клеветническую кампанию против СССР». Заключительный призыв Димитрова гласил: «Ведя борьбу против фашизма, бить со всей беспощадностью по его троцкистской агентуре».

Этот призыв был особенно актуальным в связи с теми событиями, которые разыгрались в Испании в конце апреля – начале мая 1937 года.

К тому времени уже почти год внимание всего мира и советского народа было приковано к продолжавшейся в Испании гражданской войне. В середине марта республиканцы нанесли сокрушительное поражение итальянским легионерам под Гвадалахарой и этим была снята угроза захвата фашистами Мадрида. Но в начале апреля мятежники предприняли широкое наступление на севере. Им оказывали помощь германские и итальянские части. 27 апреля самолеты германского легиона «Кондор» разбомбили древнюю столицу Страны Басков – Гернику.

Неожиданно удар республиканцам был нанесен в тылу. С конца апреля в Барселоне начались вооруженные столкновения между правительством провинции Каталония и анархо-синдикалистами, применившими против республиканцев броневики, артиллерию, пулеметы. Число жертв превысило 500 человек.

Барселона играла важнейшую роль, как столица наиболее промышленно развитой провинции – Каталонии. Кроме того, через Барселону шла вся советская военная помощь Испанской республике. В то время генеральным консулом СССР в Барселоне был В.А. Антонов-Овсеенко, бывший видный троцкист, который, возглавляя в конце 1923 года Политическое управление Красной Армии, объявил в разгар партийной дискуссии, что красноармейцы «как один» выступят за Троцкого.

Советская разведка получила информацию, что организаторами анархо-синдикалистского мятежа в Барселоне были троцкисты из партии ПОУМ. Об этом написал в своих воспоминаниях Павел Судоплатов: «Ныне в угоду политической конъюнктуре деятельность Троцкого и его сторонников в 1930–1940 годах сводят лишь к пропагандистской работе. Но это не так. Троцкисты действовали активно: организовали, используя поддержку лиц, связанных с абвером, мятеж против республиканского правительства в Барселоне в 1937 году. Из троцкистских кругов в спецслужбы Франции и Германии шли “наводящие” материалы о действиях компартий в поддержку Советского Союза. О связях с абвером лидеров троцкистского мятежа в Барселоне в 1937 году сообщил нам Шульце-Бойзен, ставший позднее одним из руководителей нашей подпольной группы “Красная капелла”. Впоследствии, после ареста, гестапо обвинило его в передаче нам данной информации, и этот факт фигурировал в смертном приговоре гитлеровского суда по его делу».

В это время в руководство СССР поступали всё новые сообщения о подготовке военного переворота, во главе которого должны были встать военачальники, бывшие подчиненные Троцкого в годы Гражданской войны. Очевидно, что Сталин принимал соответствующие меры, но воздерживался от публичных выступлений относительно событий в Испании или других странах, а также об угрозе со стороны троцкистов, или, по выражению Радека, «полутроцкистов, четвертьтроцкистов, троцкистов на одну восьмую».

Сталин выступил публично лишь 6 мая, обратившись к своему самому главному оружию – теоретическому осмыслению исторического процесса. Сталин считал одной из наиболее важных задач в происходящей борьбе – представить коммунистам ясную картину исторического пути, пройденного марксистско-ленинской партией, и таким образом вооружить их мощным идейно-теоретическим оружием, необходимым в ходе обострявшейся политической борьбы. В это время в соответствии с решением февральско-мартовского пленума ЦК уже началась работа по подготовке нового учебника истории партии.

6 мая 1937 года в «Правде» было опубликовано письмо И.В. Сталина составителям учебника истории ВКП (б). В первых же строках своего письма Сталин сообщал: «Я думаю, что наши учебники по истории ВКП (б) неудовлетворительны по трем главным причинам».

Прежде всего, Сталин обращал внимание на то, что существующие учебники «излагают историю ВКП (б) вне связи с историей страны». В отличие от Троцкого и других, преувеличивавших роль международного коммунистического движения и принижавших значение России, для Сталина история большевистской партии всегда была неразрывно связана с судьбой нашей страны. Поэтому Сталин предлагал составителям нового учебника истории партии «предпослать каждой главе (или разделу) учебника краткую историческую справку об экономическом положении страны. Без этого история ВКП (б) будет выглядеть не как история, а как легкий и непонятный рассказ о делах минувших». История партии не должна была стать собранием баек и анекдотов, а логически обоснованным повествованием, позволявшим понять закономерность появления в стране большевизма и превращение его в ведущую силу страны. Такой учебник истории позволял бы тем, кто его изучает, воспринимать неразрывную связь между судьбами партии и народов СССР, способствовал бы укреплению патриотизма коммунистов и всех советских людей.

Во-вторых, Сталин осуждал прежние учебники за то, что они «ограничиваются рассказом, простым описанием событий и фактов борьбы течений, не давая необходимого марксистского объяснения». Сталин требовал, чтобы в учебнике было обращено внимание на «а) наличие в дореволюционной России как новых, современных с точки зрения капитализма, классов, так и старых, докапиталистических классов, б) на мелкобуржуазный характер страны, в) на разнородный состав рабочего класса – как на условия, благоприятствовавшие существованию множества течений и фракций в партии и в рабочем классе. Без этого обилие фракций и течений останется непонятным».

Сталин хотел, чтобы коммунисты и беспартийные, которые будут изучать историю партии по учебнику, отдавали себе отчет о классовой и социальной природе различных течений и фракций в рабочем и коммунистическом движении России. Классовый подход к истории рабочего класса и Коммунистической партии должен был вооружать умением обнаруживать классовую и социальную природу тех или иных группировок и течений в современном советском обществе и Коммунистической партии.

Сталин писал, что «нужно… не только излагать в тоне простого рассказа факты ожесточенной борьбы течений и фракций, но и дать марксистское объяснение этим фактам, указав, что борьба большевиков с антибольшевистскими течениями и фракциями была принципиальной борьбой за ленинизм». Он подчеркнул, что «в условиях капитализма и в условиях наличия антагонистических классов внутрипартийные противоречия и разногласия являются неизбежностью, что развитие и укрепление пролетарских партий при указанных условиях может происходить лишь в порядке преодоления этих противоречий, что без принципиальной борьбы с антиленинскими течениями и группами, без их преодоления наша партия неминуемо переродилась бы, как переродились социал-демократические партии II Интернационала, не приемлющие такой борьбы».

Подчеркивая идейные принципы борьбы большевизма против антибольшевистских течений, Сталин замечал: «Без таких разъяснений борьба фракций и течений в истории ВКП (б) будет выглядеть как непонятная склока, а большевики – как неисправимые и неугомонные склочники и драчуны». Эти замечания Сталина могли вооружить будущих читателей учебника истории партии умением распознавать идейные принципы тех острых разногласий, которые разделяли партию в прошлом и стали причиной новых разногласий в настоящем.

В-третьих, Сталин осудил прежние учебники истории партии за то, что они «страдают неправильностью конструкции, неправильностью периодизации событий». Он требовал: «Нужно, наконец, внести какой-либо порядок в дело периодизации событий из истории ВКП (б)». Сталин предлагал свою схему периодизации истории партии, хотя не считал ее идеальной, замечая: «Я думаю, что приводимая ниже, или подобная схема могла бы лечь в основу».

Периодизация, предложенная Сталиным, отвечала его указаниям о том, чтобы история партии была неразрывно связана с историей страны, революции». Хотя Сталин не считал предложенную им периодизацию пределом совершенства, она сохранилась и в окончательном варианте «Краткого курса истории ВКП (б)». Более того, все названия глав сохранились в том же виде, лишь с малозначительными изменениями.

Разумеется, ныне представляется возможным пересмотреть эту периодизацию. В то же время в 1937 году такая периодизация помогала увидеть логику и последовательность в историческом развитии партии и страны. Такая периодизация позволяла воспринимать происходившие события как часть непрерывно совершавшегося процесса, в ходе которого одно состояние общества сменялось другим как следствие постоянно происходившей борьбы нового со старым. Соответственным образом изучавшие историю в соответствии с такой периодизацией учились понимать, что задачи, стоявшие перед партией, всякий раз отвечали изменившимся условиям борьбы и смене одного исторического периода другим. Диалектическое восприятие истории помогало читателям учебника, составленного в соответствии с рекомендациями Сталина, воспринимать и современные события как непрерывный процесс развития, быть сознательными соучастниками происходивших в стране общественных процессов и активными борцами за социалистическое преобразование общества.

Так в ходе обстановки, характеризующейся угрозой новой мировой войны и обострением внутриполитической борьбы в СССР, Сталин давал задание создать для советских людей эффективное идейное оружие. Прежде всего, новый учебник должен был стать пособием для всех партийных руководителей, которых Сталин хотел направить на переподготовку.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 18. «Весь советский строй висел на волоске»

Выступления Сталина на февральско-мартовском пленуме, которые изучались и пропагандировались, оказали огромное влияние на последующие события. Заявив о возможности выдвижения новых людей на управленческие должности, противопоставив мудрость «маленьких людей» начальству, Сталин дал понять о своем крайнем неудовлетворении кадровым составом во всех звеньях управления. Фактически Сталин объявлял вакантными все руководящие должности в партии от «унтер-офицерских» до «маршальских» и объявлял широкий конкурс на эти должности, предлагая минимум до трех кандидатов на каждую вакансию. Все участники этого конкурса должны были пройти обширную программу политической учебы, а победители конкурса должны были отвечать тем требованиям, которые будут им предъявлены как высшим руководством, так и партийными массами. Можно предположить, что подобный же конкурс предстояло выдержать и руководителям ведомств, силовых и хозяйственных, на разных уровнях.

Нет сомнения в том, что для многих деятельных и амбициозных членов партии объявление такого конкурса означало открытие надежд на быстрое продвижение вверх по служебной лестнице. В то же время для многих обладателей насиженных мест объявление Сталиным всесоюзного конкурса на все управленческие вакансии было равносильно сигналу боевой тревоги. Сравнив звенья партийного руководства с вагонами метро, пассажиры которого считали, что спокойно доедут до конечной остановки, можно представить себе, что Сталин объявлял «всем пассажирам»: «Поезд дальше не пойдет! Нет посадки на поезд! Просьба освободить вагоны!» Возможность же снова поехать в удобном вагоне равнялась лишь одной к трем. Нет сомнения в том, что многие руководители разных уровней (от «унтер-офицерского» до «маршальского») восприняли эту программу Сталина как смертный приговор их политическим карьерам.

Неудивительно, что март 1937 года стал месяцем резкого обострения закулисной внутриполитической борьбы. Очевидно, что против Сталина активизировалась тайная борьба многих видных деятелей в партийном и военном руководстве страны. Имевшиеся в германских правящих кругах сведения позволили Паулю Кареллу утверждать, что «в марте 1937 года соперничество между тайными агентами Тухачевского и Сталина обострялось и становилось все более драматичным». Объясняя, почему Тухачевский не выступил в марте, Карелл считает, что в это время «каждый шаг офицеров Генерального штаба и командующих округами, штабы которых были размещены на десятки тысяч километров друг от друга, было трудно координировать. К тому же усиленное наблюдение за ними со стороны НКВД заставляло их действовать с максимальной осторожностью».

Однако в это время сам наркомат внутренних дел переживал период чистки. В марте 1937 года Ежов направил почти всех руководителей отделов НКВД, остававшихся еще на своих постах со времен Ягоды, для проведения инспекций на местах. Как утверждал Р. Конквест в своей книге «Великий террор», все они «были арестованы на первых же станциях после выезда за пределы Москвы и доставлены в тюрьмы. Через два дня таким же образом были арестованы все заместители руководителей отделов. Одновременно Ежов сменил охрану НКВД на всех наиболее важных постах». 18 марта Ежов в своем выступлении перед коллективом центрального аппарата НКВД объявил Ягоду преступником и тот был арестован 3 апреля. Аресты бывших сотрудников Ягоды были продолжены. Р. Медведев утверждает, что «не менее десяти – пятнадцати видных работников НКВД покончили жизнь самоубийством». Называя фамилии тех, кто был арестован или покончил жизнь самоубийством, Рыбин писал, что многие из них участвовали в заговоре Ягоды: «Аресты Ягоды, Агранова, Паукера, Воловича и Гинцеля проходили на моих глазах. Комендант Кремля комиссар Талкун, подчиненный непосредственно Ягоде, застрелился. Комиссар Даген был арестован, комиссар Курский застрелился, капитан Черток, порученец Ягоды, бросился с седьмого этаже и разбился насмерть. Затем исчезли Панов, Тихонов, Козлов и Голубев. Словом, весь наш командный состав разных рангов».

17 марта был снят с поста второго секретаря ЦК КП (б) У проводник жесткой линии кандидат в члены Политбюро Постышев. Хотя он был избран первым секретарем Куйбышевского обкома партии, в Киеве развернулась кампания против «небольшевистских методов работы» Постышева.

В апреле были продолжены аресты среди военных. Были арестованы заместитель начальника автобронетанкового управления РККА М.М. Ольшанский, командир 9-го стрелкового корпуса Московского военного округа Г.Н. Кутателадзе, бывший начальник охраны правительства В. Паукер, бывший комендант Кремля Р.А. Петерсон, заместитель коменданта Кремля дивизионный комиссар М.А. Имянинников.

Эти события заставили участников заговора ускорить время выступления. По словам Карелла, на 1 мая 1937 года было назначено выступление. Выбор дня переворота был обусловлен главным образом тем, что «проведение первомайского военного парада позволяло бы ввести военные части в Москву, не вызвав подозрений». Однако в развитие событий вмешались внешнеполитические обстоятельства.

В это время в Западной Европе стали широко распространяться слухи о том, что в Москве готовится военный переворот. В «Бюллетене оппозиции» Троцкий писал о том, что «недовольство военных диктатом Сталина ставит в повестку дня их возможное выступление». 9 апреля 1937 года начальник ГРУ Красной Армии С. Урицкий сообщал Сталину и Ворошилову о том, что в Берлине ходят слухи об оппозиции советскому руководству среди военачальников страны.

Сведения о заговоре Тухачевского поступали также из других стран. 18 мая 1937 года советский военный атташе в Эстонии полковник В.И. Тупиков сообщил в Москву: «Месяца два назад в разговоре со мной Маазинг (начальник эстонской военной разведки) сказал, что он думает, что, по его данным, история с Ягодой и троцкистские процессы должны в скором времени коснуться и армии. Персонально он ни на кого не напирал, но назвал маршала Тухачевского. Вследствие того, что эта фамилия склонялась многократно в зарубежной прессе, я тогда этому не придал значения. Но в конце апреля разговор на эту тему возник вновь, и Маазинг сказал, что у него имеются проверенные данные, что маршала Тухачевского снимут тотчас после поездки на коронацию в Лондон».

В конце апреля в Лондоне было объявлено, что 12 мая 1937 года состоится коронация Георга VI, вступившего пять месяцев назад на престол вместо отрекшегося от трона Эдуарда VIII. В Москве было решено, что советскую делегацию на эту королевскую церемонию вновь возглавит Тухачевский. По словам Карелла, узнав о своей командировке в Лондон, Тухачевский решил воспользоваться этим случаем для того, чтобы еще раз договориться с немецкими генералами о сотрудничестве во время и после переворота. «Тухачевский отложил переворот на три недели. Это было его роковой ошибкой».

Существуют сведения о том, что действия заговорщиков были предотвращены в последнюю минуту. Празднование 1 мая в Москве для посвященных в суть дела прошло в обстановке тревожного ожидания непредвиденных событий. По свидетельству моего отца, находившегося 1 мая 1937 года на одной из трибун Красной площади, во время парада среди присутствовавших распространился слух о том, что вот-вот будет взорван Мавзолей, на котором находились Сталин и другие руководители страны. Ходили слухи и о других готовящихся терактах. Павел Мешик, впоследствии ставший видным деятелем СМЕРШа, а затем расстрелянный в декабре 1953 года и реабилитированный посмертно в 2000 году, в частных разговорах утверждал, что свой первый орден он получил за успешную поимку террориста, который уже занял позицию, чтобы открыть огонь по трибуне Мавзолея во время первомайских торжеств 1937 года.

Английский журналист Фицрой Маклин, присутствовавший 1 мая 1937 года на Красной площади, писал, что ему бросилась в глаза повышенная напряженность в поведении руководителей, стоявших на Мавзолее Ленина: «Члены Политбюро нервно ухмылялись, неловко переминались с ноги на ногу, забыв о параде и своем высоком положении». Лишь Сталин был невозмутим, а выражение его лица было одновременно «и снисходительным, и скучающе-непроницаемым». Напряжение царило и среди военачальников, располагавшихся до войны на трибуне у подножия Мавзолея. Как писал бежавший из СССР В. Кривицкий, присутствовавшие на Красной площади заметили, что Тухачевский «первым прибыл на трибуну, зарезервированную для военачальников… Потом прибыл Егоров, но он не ответил на его приветствие. Затем к ним присоединился молча Гамарник. Военные стояли, застыв в зловещем, мрачном молчании. После военного парада Тухачевский не стал ждать начала демонстрации, а покинул Красную площадь».

Судя по всему в то время Тухачевский готовился к отъезду в Лондон. 3 мая 1937 года документы на Тухачевского были направлены в Посольство Великобритании в СССР. Но уже 4 мая они были отозваны. Главой советской делегации на коронацию Георга VI был назначен заместитель наркома обороны по военно-морскому флоту В.М. Орлов. Очевидно, что подозрения, усилившиеся после 1 мая, заставили руководство страны внезапно пересмотреть решение относительно отъезда Тухачевского.

Тем временем 6 мая был арестован комбриг запаса М.Е. Медведев. Как сообщалось в «Известиях ЦК КПСС» (1989, № 12), через день после ареста Медведев сообщил о своем участии в заговорщической организации, «возглавляемой заместителем командующего войсками Московского военного округа Б.М. Фельдманом».

По утверждению В. Шелленберга, «материалы против Тухачевского были переданы русским в середине мая 1937 года». Возможно, это произошло в начале второй декады мая, и это обстоятельство, помимо признаний арестованных о заговоре в руководстве Красной Армии, стало причиной того, что 10–11 мая было объявлено, что Тухачевского освободили от обязанностей заместителя наркома обороны и назначили командующим Приволжским военным округом. Одновременно был снят с поста замнаркома обороны Я.Б. Гамарник, а И.Э. Якир был переведен командовать военным округом из Киевского в Ленинградский. Кроме того, было опубликовано постановление об усилении полномочий военных комиссаров в армии, фактически означавшее восстановление двойного управления, как в годы Гражданской войны.

В ночь на 14 мая был арестован начальник Военной академии имени Фрунзе командарм А.И. Корк. Р. Баландин и С. Миронов писали: «Через день после ареста Корк написал два заявления Ежову. Первое – о намерении произвести переворот в Кремле. Второе – о штабе переворота во главе с Тухачевским, Путной и Корком. По его словам, в заговорщическую организацию его вовлек Енукидзе, а «основная задача группы состояла в проведении переворота в Кремле».

Арестованный 15 мая Б.М. Фельдман на четвертый день после своего ареста стал давать показания на других участников заговора. К этому времени, через полтора месяца после своего ареста, стал давать показания на Енукидзе, Тухачевского, Петерсона и Корка Г.Г. Ягода. Показания на своих коллег по заговору примерно через месяц после своего ареста стали давать арестованные работники НКВД Гай и Прокофьев.

20 мая был опубликован приказ Ворошилова о перемещении командующего Белорусским военным округом И.П. Уборевича на должность командующего Среднеазиатским военным округом, а Гамарника на должность члена военного совета того же округа.

22 мая был арестован Тухачевский и председатель центрального совета Осавиахима комкор Р.П. Эйдеман. Через три дня после своего ареста Тухачевский стал давать признательные показания. В книге Н.А. Зеньковича «Маршалы и генсеки» опубликованы показания Тухачевского, написанные им во внутренней тюрьме НКВД. Маршал писал, что переворот первоначально планировался на декабрь 1934 года. Но его пришлось отложить из-за убийства Кирова. Заговорщики испугались взрыва народного негодования. Р. Баландин и С. Миронов не исключают и того, что после 1 декабря 1934 года «была усилена охрана руководителей государства».

24 мая Сталин за своей подписью направил членам и кандидатам в члены ЦК ВКП (б) для голосования опросом документ, в котором говорилось: «На основании данных, изобличающих члена ЦК ВКП (б) Рудзутака и кандидата в члены ЦК ВКП (б) Тухачевского в антисоветском троцкистско-правом заговорщическом блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии, Политбюро ЦК ВКП (б) ставит на голосование предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел». В тот же день кандидат в члены Политбюро и заместитель председателя Совнаркома СССР Я.Э. Рудзутак был арестован. Примерно в это же время был арестован бывший полпред СССР в Турции Л.К. Карахан.

28   мая был арестован И.Э. Якир. Сразу же после первой очной ставки со следователем Якир, как сообщалось в 12-м номере «Известий ЦК КПСС» за 1989 год, «написал заявление Ежову, в котором признал себя участником заговора и что в заговор его вовлек Тухачевский в 1933 году».

29   мая был арестован И.П. Уборевич. Категорически отрицая свое участие в шпионаже и вредительстве, Уборевич показал, что заговор возник в 1934 году и тогда же он был в него вовлечен Тухачевским.

30   мая было принято решение отстранить Я.Б. Гамарника и родственника жены Тухачевского Л.Н. Арнштама от работы в наркомате обороны и исключить их из состава Военного совета при наркоме обороны. 31 мая Я.Б. Гамарник покончил жизнь самоубийством. (Знаменательно, что, как и И.Э. Якир, Я.Б. Гамарник яростно выступал на февральско-мартовском пленуме за всемерное расширение репрессий.)

С лета 1936 года по 1 июня 1937 года был арестован 131 военнослужащий высшего состава. 1 июня был арестован заместитель командующего Дальневосточным фронтом комкор М.В. Сангурский. 5 июня был арестован начальник бронетанковых войск Красной Армии комдив Г.Г. Бокий.

М.И. Тухачевский, И.П. Уборевич, И.Э. Якир. Б.М. Фельдман, Р.П. Эйдеман, А.И. Корк, В.К. Путна и В.М. Примаков предстали 11 июня перед судом Военной коллегии Верховного суда СССР. В тот же день был вынесен приговор, который на следующий день был приведен в исполнение.

Объясняя причины такой поспешности в рассмотрении дела, вынесении приговора и приведения его в исполнение, А. Орлов писал: «В октябре 1937 года один из видных чинов НКВД, С.М. Шпигельгляс, прибыл навестить меня в Испанию… Говоря о часах, которые предшествовали аресту и казни Тухачевского, Шпигельгляс поведал мне: “На самой верхушке царила паника. Все пропуска в Кремль были объявлены недействительными. Наши войска НКВД находились в состоянии боевой готовности”». На этот же источник ссылался и Карелл: «Надежный свидетель – работник НКВД Шпигельгляс приводил слова замнаркома внутренних дел Фриновского: “Весь советский строй висел на волоске”».

Еще до завершения следствия по делу Тухачевского и других в своем выступлении 2 июня 1937 года на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны Сталин объявил, что был раскрыт «военно-политический заговор против Советской власти». Перечисляя участников заговора, Сталин, судя по неисправленной стенограмме его выступления, говорил: «Троцкий, Рыков, Бухарин – это, так сказать, политические руководители. К ним я отношу также Рудзутака, который также стоял во главе… Карахан, Енукидзе. Дальше идут: Ягода, Тухачевский – по военной линии, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник… Это ядро военно-политического заговора, ядро, которое имело систематические отношения с германскими фашистами, особенно с германским рейхсвером, и которые приспосабливали всю свою работу к вкусам и заказам со стороны германских фашистов».

Сталин категорически отказывался объяснять действия заговорщиков их идейно-политическими убеждениями. Как и на февральско-мартовском пленуме, Сталин отвергал огульное осуждение людей за их былую приверженность к троцкизму. Он опять напоминал про то, что «Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина… Это был очень активный троцкист, и все ГПУ хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось. Андреев был очень активным троцкистом в 1921 году… Были люди, которые колебались, потом отошли, отошли открыто, честно и в одних рядах с нами очень хорошо дерутся с троцкистами. Дрался очень хорошо Дзержинский, дерется очень хорошо товарищ Андреев».

Сталин отверг и объяснение участия в заговоре ряда лиц их «классово чуждым» происхождением. Он заявлял: «Говорят, Тухачевский – помещик… Такой подход, товарищи, ничего не решает… Ленин был дворянского происхождения… Энгельс был сын фабриканта – непролетарские элементы, как хотите. Сам Энгельс управлял своей фабрикой и кормил этим Маркса… Маркс был сын адвоката, не сын батрака и не сын рабочего… И наоборот. Серебряков был рабочий, а вы знаете, каким мерзавцем он оказался. Лившиц был рабочим, малограмотным рабочим, а оказался шпионом… Поэтому общая мерка, что это не сын батрака, – это старая мерка, к отдельным лицам не применимая. Это не марксистский подход… Это, я бы сказал, биологический подход, не марксистский. Мы марксизм считаем не биологической наукой, а социологической наукой».

Отметая те обвинения, которые могли бы стать основой для развязывания репрессий по идейному или классовому признаку и тем самым дестабилизировать советское общество, Сталин в то же время подчеркивал, что в СССР нет условий для массового недовольства существующим строем и политикой правительства. Он говорил: «Политика как будто бы неплохая, международный вес нашей страны растет бесспорно, армия внизу и в средних звеньях, отчасти в верхних звеньях, очень здоровая, все дело идет вперед… Всякому путь открыт для того, чтобы двигаться вперед, неужели же еще при этих условиях кто-нибудь будет думать о контрреволюции?»

Сталин подчеркивал, что Тухачевский, Ягода, Гамарник, Рудзутак, Енукидзе и другие не представляют массовых общественных сил, а стали наемными агентами германской армии. Чтобы подкрепить это обвинение, Сталин рассказал о некоей Жозефине Гензи, «опытной разведчице» рейсхвера, которая якобы завербовала Енукидзе, Карахана и Тухачевского, и сослался на статью С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок», опубликованной в «Правде» 4 мая 1937 года. В этой статье, получившей большой отклик в стране и изданной вскоре отдельной брошюрой, содержалось несколько схожих историй о том, как вовлекали советских людей в сети шпионажа. Поскольку людей, выезжавших за границу и знавших Жозефину Гензи, были единицы, Сталин лишь усиливал впечатление о том, что заговорщиков мало. Он говорил: «Ядро, состоящее из 10 патентованных шпионов и 3-х патентованных подстрекателей шпионов». Они, по словам Сталина, завербовали лишь несколько сотен человек для участия в заговоре.

Объясняя мотивы вступления людей в ряды заговорщиков, Сталин говорил: «Вот мы человек 300–400 арестовали. Среди них есть хорошие люди. Как их завербовали?» Сталин утверждал, что завербовать могли лишь «малостойких людей». Казалось, он размышлял вслух: «Я думаю, что они действовали таким путем. Недоволен человек чем-либо, например, недоволен тем, что он бывший троцкист или зиновьевец и его не так свободно выдвигают, либо недоволен тем, что он человек неспособный, не управляется с делами и его за это снижают, а он себя считает очень способным. Очень трудно иногда человеку понять меру своих сил, меру своих плюсов и минусов. Иногда человек думает, что он гениален, и поэтому обижен, когда его не выдвигают».

Сталин рассказал и о планах заговорщиков: «Если бы прочитали план, как они хотели захватить Кремль… Начали с малого – с идеологической группки, а потом шли дальше. Вели разговоры такие: вот, ребята, дело какое. ГПУ у нас в руках, Ягода в руках… Кремль у нас в руках, так как Петерсон с нами, Московский округ, Корк и Горбачев тоже с нами.

Все у нас. Либо сейчас выдвинуться, либо завтра, когда придем к власти, остаться на бобах. И многие слабые, нестойкие люди, думали, что это дело реальное, черт побери, оно будто бы даже выгодное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, захватят Московский гарнизон и всякая такая штука, а ты останешься на мели. Точно так рассуждает в своих показаниях Петерсон. Он разводит руками и говорит: дело реальное, как тут не завербоваться? Оказалось, дело не такое уж реальное. Но эти слабые люди рассуждали именно так: как бы, чёрт побери, не остаться позади всех. Давай-ка скорей прикладываться к этому делу, а то останешься на мели».

Сталин утверждал: «Так можно завербовать только нескольких людей… Эти малостойкие люди… и послужили материалом для вербовки». Исходя из того, что ядро заговора малочисленно, а в него вовлекались лишь немногие малостойкие люди, Сталин призывал ограничить масштабы репрессий: «Я думаю, что среди наших людей как по линии командной, так и по линии политической есть еще такие товарищи, которые случайно задеты. Рассказали ему что-нибудь, хотели вовлечь, пугали, шантажом брали. Хорошо внедрить такую практику, чтобы если такие люди придут и сами расскажут обо всем – простить их». Казалось, что на этом репрессии завершились.

Совершенно очевидно, что в ходе разоблачения военно-политического заговора, в котором участвовали видные деятели Красной Армии, Сталин и его окружение стремились ограничиться на первых порах понижением по должности видных военных деятелей, а после ареста 300–400 военных деятелей не расширять круг арестованных, даже если имелись люди, вовлеченные в заговор. Эти обстоятельства опровергают миф о том, что обвинения о заговоре военных деятелей были лишь следствием слепого доверия Сталина гитлеровской фальшивке или его стремления расправиться с неугодными ему военачальниками.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 19. Конфронтация на июньском пленуме ЦК

Возлагая на Сталина главную ответственность за массовые репрессии 1937– 1938 годов, Хрущев в своем докладе на ХХ съезде КПСС говорил: «Всё решал Сталин. Он сам был Главным Прокурором во всех этих делах. Сталин не только соглашался на все эти аресты, он сам, по своей инициативе, давал распоряжения об аресте». Внедренное в общественное сознание многолетней пропагандой представление о том, что Сталин был творцом репрессий, позволило Радзинскому на протяжении своей книги неоднократно повторять одну и ту же мысль: Сталин, подобно режиссеру, заранее распределил роли в драме Великого Террора и внимательно следил за их исполнением.

На самом деле подавляющее большинство решений об арестах и расстрелах принималось без ведома высших руководителей страны. А. Рыбин, бывший охранник И.В. Сталина, участвовавший в последующей проверке следственных дел, писал, что он и другие сотрудники разведывательного отдела НКВД «нигде не обнаружили резолюций Сталина, Молотова или Ворошилова. Зато всюду чернели приговоры Ягоды, Ежова и Берии», то есть руководителей наркомата внутренних дел СССР.

Несмотря на то, что Сталин рекомендовал 2 июня 1937 года ограничить число арестованных теми 300–400 людьми, которые были арестованы к тому времени, их количество стало возрастать как снежный ком по мере того, как подследственные давали показания на соучастников заговора, реальных или мнимых. Трудно сказать, в какой степени эти показания были результатом искреннего раскаяния или же давления со стороны следствия. Бывший министр внутренних дел Н.П. Дудоров в своих воспоминаниях утверждал, что уже в июне 1937 года Н.И. Ежов подготовил списки на аресты 3170 видных деятелей.

Расширение круга арестованных противоречило намерениям Сталина, изложенным им на февральско-мартовском пленуме и повторенных на заседании Военного совета при наркоме обороны 2 июня. Однако Сталин имел основания верить данным следствия, подкрепленным сведениями из архива военной разведки Германии. А ведь к этому времени германские генералы располагали информацией о том, что такие люди, как Шеболдаев, являются соучастниками заговора и он носит не чисто военный, а военно-политический характер.

Казалось бы, продолжение арестов отвечало требованиям многих членов ЦК, выраженным ими в речах на партийных активах, в статьях, а также в своих выступлениям на февральско-мартовском пленуме. Однако по мере увеличения числа арестованных стало возрастать и количество членов ЦК, которые оказались в их рядах. А последнее обстоятельство резко изменило их отношение к арестам, эти деятели вряд ли еще успели прийти в себя после оглашения Сталиным своего плана о направлении их на учебу и назначений на их места заместителей. Теперь же вместо курсов по политическому образованию они рисковали попасть в НКВД.

К началу пленума ЦК, состоявшегося 23–29 июня 1937 года, НКВД потребовал от его участников санкции на арест 11 членов и 14 кандидатов в члены ЦК, в том числе Шеболдаева, Балицкого, обвинявшихся в соучастии в военно-политическом заговоре. К этому времени из 71 человека, избранного в состав ЦК в феврале 1934 года, скончалось двое (Куйбышев, Киров), двое покончили жизнь самоубийством (Гамарник и Орджоникидзе) и шестеро было репрессировано (Енукидзе, Кабаков, Пятаков, Рудзутак, Уханов, Ягода, Якир); из 68 кандидатов в члены ЦК один умер (Товстуха), один покончил жизнь самоубийством (Томский), шестеро были арестованы или расстреляны (Бухарин, Рыков, Тухачевский, Уборевич, Элиава). Новые аресты привели бы к тому, что общее число членов и кандидатов в ЦК, подвергшихся репрессиям или покончивших с собой в ожидании арестов, составило бы 40 человек, то есть около 28 % от общего количества избранных в 1934 году.

В первый же день работы пленума с докладом выступил Н.И. Ежов, который потребовал продления чрезвычайных полномочий для НКВД. Он утверждал, что такая мера необходима для ликвидации разветвленного заговора военных и партийных руководителей, а в противном случае страна может скатиться в пучину гражданской войны. Ежова поддержал Сталин.

В ходе прений по докладу Ежова с резкой критикой деятельности НКВД выступил нарком здравоохранения РСФСР Г.Н. Каминский, который так рьяно выступал за беспощадный разгром бывших оппозиционеров на февральско-мартовском пленуме. Теперь он возражал против продления чрезвычайных полномочий НКВД и против санкционирования новых арестов членов и кандидатов в члены ЦК. «Так мы перестреляем всю партию», – заявил Каминский.

Каминского поддержал И.А. Пятницкий (Иосель Таршис), заведующий Политико-административным отделом ЦК ВКП (б), являвшийся долгое время секретарем Коминтерна. Выступление Пятницкого было еще более резким. Он потребовал создания специальной комиссии по проверке и ограничению деятельности НКВД.

Сталин попытался остановить волну критики. После выступления Пятницкого был объявлен перерыв. По просьбе Сталина с Пятницким побеседовали Молотов, Ворошилов и Каганович. Последний, ссылаясь на Сталина, сказал Пятницкому, что «Сталин верит в него как в человека и большевика и ценит его как непревзойденного организатора», что «если он возьмет свое заявление назад, то в этом случае оно забудется, и о нем никогда вспоминать не будут». Однако Пятницкий был непреклонен. На следующем заседании выступления Каминского и Пятницкого поддержали Чудов, Хатаевич, Любченко и другие – всего более 15 человек. (Как и Каминский, Любченко и Хатаевич на февральско-мартовском пленуме выступали за широкомасштабные репрессии.)

Эти выступления членов ЦК ВКП (б) были заранее организованы и инициатором их был И.А. Пятницкий. В своей книге «Заговор против Сталина» его сын В.И. Пятницкий писал: «Уже тогда никто не поверил в стихийность всего, что произошло на июньском пленуме. Пошли разговоры о “чашке чая” – совещании, на которое якобы перед пленумом Пятницкий созвал многих секретарей обкомов, старых большевиков и своих соратников по Коминтерну. Предполагалось, что именно там и была достигнута предварительная договоренность о единой позиции».

Будучи руководителями крупных областных партийных организаций и государственных ведомств, члены и кандидаты в члены ЦК ощущали за собой широкую поддержку. Каждый из них имел свой «участок работы», давно превратившийся в «удельное княжество». Каждый из них имел свою «королевскую рать». Поэтому они могли выступить против Сталина, опираясь на целые республики, области и крупные ведомства. Пятницкий же имел большие связи с работниками Коминтерна и руководителями зарубежных компартий. Против Сталина могла выступить значительная часть международного коммунистического движения. Нет сомнения в том, что успех участников совещания мог бы привести к существенным переменам в политике страны и, скорее всего, сопровождался бы сменой его руководства. Однако трудно судить о планах заговорщиков, поскольку они не смогли осуществить то, что задумали. Срыву их планов способствовало и то, что они не сумели сохранить их в тайне. По сведениям, которыми располагал В.И. Пятницкий, «одним из участников совещания (так называемой “чашки чая”) был секретарь Московского областного Совета Филатов, который тут же обо всем, что там происходило, рассказал Сталину».

Впервые со времени победы над внутрипартийными оппозициями Сталин столкнулся с открытым и широким выступлением против политики правительства со стороны членов и кандидатов ЦК. Для него стало ясно, что, борясь за сохранение своего властного и привилегированного положения, ряд руководителей партии были готовы пренебречь общественными интересами и осуществить государственный переворот. К этому выводу он мог прийти, узнав, что открытому и беспрецедентному выступлению ряда членов ЦК против руководства страны на пленуме ЦК предшествовал их тайный сговор. Участники «чаепития» не попытались высказать ему или кому-либо из членов Политбюро свое недовольство Ежовым, а предпочли выступить на пленуме, явно рассчитывая на поддержку большинства ЦК, а может быть и каких-то сил за стенами Кремля. То обстоятельство, что только один Филатов сообщил ему о «чаепитии» у Пятницкого, показало Сталину чрезвычайную слабость его поддержки в ЦК.

Сталин знал, что в мае 1937 года НКВД едва-едва удалось предотвратить государственный переворот. Попытки остановить НКВД, чем бы они ни мотивировались, могли лишь спасти тайные центры антигосударственного заговора, в существовании которых Сталин не имел оснований сомневаться. Получалось, что через пару недель после расстрела Тухачевского и других на основе доказательств, которые Сталин считал неопровержимыми, значительная часть партийного руководства стала тайно сговариваться с тем, чтобы сорвать дальнейшее разоблачение разветвленного заговора. Более того, Пятницкий призывал провести расследование деятельности НКВД.

Если на февральско-мартовском пленуме Сталин выражал свое крайнее неудовлетворение тем, что многие члены партийного руководства утратили политическую бдительность и не сумели распознать заговорщиков, работавших рядом с ними, то теперь Сталин мог решить, что неспособность выступить против врагов правительства объяснялась иными причинами. Поскольку Сталин не сомневался в виновности Шеболдаева, Балицкого и других, обвиненных в причастности к заговору военных руководителей, он мог увидеть в тех, кто пытался остановить деятельность НКВД по ликвидации антигосударственного подполья, прямых пособников разоблаченных заговорщиков, а может быть и соучастников заговора. Такая оценка проявилась в резких замечаниях Сталина по поводу выступления Каминского.

В то же время, поскольку Каминский был не одинок, Сталин не ограничился замечаниями в его адрес. Через три дня после выступления Каминского последний решением ЦК был исключен из состава кандидатов в члены, а затем и из партии. Ежов, деятельность которого собирался расследовать Каминский, распорядился его арестовать. Еще через три дня такие же меры были приняты в отношении ряда других ораторов – членов ЦК Чудова, Кодацкого и кандидатов в члены ЦК Павлуновского и Струппе, «ввиду поступивших неопровержимых данных о причастности их к контрреволюционной деятельности». Такая поспешность свидетельствовала о том, что Сталин и его окружение, а также Ежов видели в Каминском и других опасных заговорщиков, готовых поднять партию против руководства страны.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 20. Как и почему репрессии стали массовыми?

После обсуждения доклада Ежова июньский пленум продолжился. Обсудив ряд вопросов, связанных с сельским хозяйством («О введении правильных севооборотов», «О мерах улучшения машинотракторных станций», «Об улучшении семян зерновых культур»), 27 июня пленум перешел к обсуждению доклада Я.И. Яковлева о новом избирательном законе.

В своем докладе Яковлев сказал: «Конституция СССР предоставляет каждой общественной организации и обществу трудящихся право выставлять кандидатов в Верховный Совет СССР… Эта статья имеет огромное значение, она внесена по предложению товарища Сталина. Ее цель – развить, расширить демократию… Эта статья обеспечивает подлинный демократизм на выборах в Советы».

Яковлев подчеркнул, что «на окружные избирательные комиссии возлагается обязанность зарегистрировать и внести в избирательный бюллетень по соответствующему избирательному округу всех без исключения кандидатов в Верховный Совет СССР, которые выставлены общественными организациями и обществами трудящихся… Отказ окружных по выборам… комиссий в регистрации кандидатов в депутаты может быть обжалован в двухдневный срок в Центральную Избирательную комиссию, решение которой является окончательным. К кандидатам в депутаты не предъявляется никаких особых требований, кроме предъявляемых к любому избирателю… От общественных организаций, выставивших кандидатов, требуется лишь, чтобы они были зарегистрированы в установленном законом порядке и представили протокол собрания или заседания, выдвинувших кандидата, по установленной форме в избирательную комиссию».

Комментируя это заявление, Юрий Жуков писал: «Так, хотя и в предельно завуалированной форме, но с угрожающей ссылкой на Сталина как автора данного предложения, Яковлев сообщил участникам пленума об альтернативности предстоящих выборов, о состязательности на них, определяемой тем, что теперь не только партия, но и любая общественная организация, в том числе и ее местные отделения, а также любые собрания граждан будут выставлять собственных кандидатов, да еще ни с кем не согласуя их».

Как подчеркнул далее Жуков, Яковлев «перешел к еще более значимому. Проект закона, отметил он, предусматривает исключение “всяких попыток исказить результаты голосования и действительную волю трудящихся…” Некоторые формальности, введенные этой (VIII. – Примеч. Ю. Жукова) главой, могут показаться некоторым товарищам излишними и даже бюрократическими, но там, где вопрос идет о создании высшего государственного органа, никакая формальность не будет излишней».

«Участковая избирательная комиссия, – пояснил докладчик, – посылает в окружную избирательную комиссию не только протокол голосования, но и оба экземпляра счетных листов на каждого кандидата. Совет депутатов трудящихся обязан хранить избирательные бюллетени вплоть до утверждения мандатов Верховным Советом СССР».

По этому поводу Жуков писал: «Трудно усомниться, против чьих возможных действия по фальсификации результатов были направлены все перечисленные выше меры. Только первые секретари – райкомов, горкомов, обкомов и крайкомов – обладали возможностью и неофициальными правами, которые позволили бы в случае острой необходимости подтасовать число поданых за того или иного кандидата голосов».

Яковлев продолжал: «Цель – обеспечить точное волеизъявление трудящихся – предусматривает установленное “Положением о выборах в Верховный Совет СССР” право, согласно которому избранным считается только кандидат, получивший абсолютное большинство голосов. Если ни один из кандидатов на выборах не получит абсолютного большинства голосов, то обязательна (не позднее чем в двухдневный срок) перебаллотировка двух кандидатов, получивших наибольшее количество голосов».
Жуков отметил, что «доклад неожиданно прервался весьма показательной, хотя и короткой, спонтанной дискуссией:
Эйхе: А если во втором туре не будет абсолютного большинства?
Яковлев: Такого случая не может быть, раз голосуют при баллотировке только за двух кандидатов.
Калинин: Нужно поправку сделать, что при равенстве голосов вопрос будет решаться по жребию.
Яковлев: Это неправильно. Не годится давать жеребьевке решать – будет ли сторонник коммунистов или враг в совете.
Калинин: Ворошилов предлагает боем дело кончить.
Яковлев: И это лучше, чем жребий. Тут у нас возможностей больше.
Наши могут победить».

Затем Яковлев стал говорить о ходе подготовки к выборам. При этом он осудил практику подмены работы советов деятельностью партийных групп в этих советах. Он говорил: «Все наши работники должны понять, что нет людей, которые могли бы претендовать на бесконтрольность в работе, что подконтрольность любого работника вытекает из основ советской власти, что только с помощью контроля снизу, дополняющего контроль и руководство сверху, можно улучшить работу Советов».

Более того, Яковлев утверждал: «Само собой разумеется, что практика подмены законов усмотрением той или иной группы бюрократов является делом антисоветским. Крестьянин ведь судит о власти не только потому, каков закон – будь он великолепен. Но если исполнитель извращает его в своей деятельности, крестьянин будет судить о власти в первую очередь на основании деятельности исполнителей».

Яковлева поддержал Молотов. В своем выступлении он заметил: «В представлении некоторых товарищей у нас можно встретить такое отношение, что советский аппарат, это, ну второстепенная какая-то организация, а советские работники – это работники второго сорта. Речь идет о том, чтобы советский аппарат, советских работников поставить в работе на более высокую ступень, выше».

Молотов напомнил о недавних выступлениях Сталина: «Конечно, надо понять, товарищи, что наши старые критерии старых партийцев теперь во многих отношениях недостаточны. Товарищ Сталин за последнее время несколько раз всем нам говорил о том, что наши старые оценки людей теперь совершенно недостаточны. Имеет дореволюционный партийный стаж, потом он имеет хорошее качество, что участвовал в Октябрьской революции, имел заслуги в Гражданской войне, потом он неплохо дрался против троцкистов и против правых. Все это надо понять и учесть как важный элемент в оценке человека. Но это недостаточно. В данное время от нас, от тех людей, которые являются представителями партии на любом участке работы, чтобы в духе тех требований партии, которые она предъявляет в борьбе с недостатками в работе в Советах и с недостатками в подборе людей, требуется, чтобы руководители находили известный подход к этим людям и умели на места устаревшего хламья, обюрократившейся или очиновничейся группы работников выдвигать новых людей. Нам надо теперь добиться того, чтобы мы теперь выдвинули такие кадры людей в Советы, высшие и местные органы Советов, которые в соответствии с основными требованиями теперешнего момента твердо, последовательно, разумно, со знанием дела будут проводить политику партии на своем месте».

Казалось, Сталин и его сторонники, одержав победу над Каминским и другими, уверенно продолжили курс на демократизацию советской жизни. Победе Сталина и его сторонников на июньском пленуме способствовало то обстоятельство, что они получили поддержку со стороны большинства членов ЦК. Однако, как показали последующие события, эта поддержка не была бескорыстной.

В последние дни работы пленума в руководство страны была направлена записка кандидата в члены Политбюро и секретаря Западно-Сибирского крайкома ВКП (б) Р.И. Эйхе, который потребовал санкционировать создание в областях «троек», наделенных «правом выносить смертные приговоры». Эйхе возвращался к положениям своего выступления на февральско-мартовском пленуме. Тогда он утверждал, что в Западной Сибири существует «немалая группа заядлых врагов, которые будут всеми мерами продолжать борьбу», и настаивал на развертывании репрессий против них. В марте его слова остались без ответа, так как Сталин решительно выступал против развязывания репрессий. Однако 7 июня, выступая на собрании партактива Западно-Сибирского края, Эйхе заявил: «После проверки и обмена партбилетов было разоблачено и изгнано из партии еще большее количество заклятых врагов… Враги разоблачены еще не все, надо всемерно усилить работу по разоблачению троцкистско-бухаринских бандитов». Теперь, когда на июньском пленуме ЦК против действий НКВД, направленных против разоблаченных заговорщиков, выступал целый ряд видных членов ЦК, а Эйхе выступал за расширение репрессивных акций НКВД, Сталин и его соратники были вынуждены прислушаться к предложению западно-сибирского руководителя.

28 июня Политбюро, поддержав Эйхе, приняло постановление, в котором говорилось: «1. Признать необходимым применение высшей меры наказания ко всем активистам, принадлежащим к повстанческой организации сосланных кулаков. 2. Для быстрейшего разрешения вопроса создать тройку в составе тов. Миронова (председатель), начальника управления НКВД по Западной Сибири, тов. Баркова, прокурора Западно-Сибирского края, и тов. Эйхе, секретаря Западно-Сибирского краевого комитета партии».

А через пару дней инициативу Эйхе подхватили и другие первые секретари обкомов и республик. Из книги Юрия Жукова следует, что такие же требования выдвинули 1–2 июля от Дальневосточного крайкома И.М. Варейкис, от Саратовского обкома – А.И. Криницкий, от ЦК КП(б) Азербайджана – М. Д.А. Багиров, от Горьковского – А.Я. Столяр, от Сталинградского – Б.А. Семенов, от Омского – Д.А. Булатов, от Северного крайкома – Д.А. Конторин, от Харьковского обкома – Н.Ф. Гикало, от ЦК КП(б) Киргизии М.К. Амосов.

Руководители обкомов и ЦК республик обосновывали свои требования тем, что на различных территориях СССР на свободе находилось немало лиц, которые в прошлом были враждебны советской власти. К этому времени в свои родные места вернулись многие из сосланных кулаков, вышли из заключения представители различных партий и групп, боровшихся против советской власти. Кроме того, местные органы внутренних дел давно отслеживали лиц, вызывавших законное подозрение своими криминальными связями. Всех этих людей огульно считали потенциальными врагами советской власти и после их освобождения.

Об этом прямо или косвенно не раз уже говорили эти и другие члены ЦК, выступавшие фактически против нового порядка голосования на выборах. Было очевидно, что данные, которыми оперировали руководители обкомов и ЦК республик, сильно преувеличивали реальный потенциал антигосударственных сил.

Кроме того, партийные руководители фактически выступали против аргументов Сталина, высказанных им 25 ноября 1936 года, об отмене политической дискриминации бывших «лишенцев», а также о недопустимости применения административных мер с целью недопущения избрания в Верховный Совет СССР врагов советской власти. Их требования вступали в резкое противоречие с духом постановления ЦИК СССР от 14 марта 1937 года «О прекращении производства дел о лишении избирательных прав граждан по мотивам социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности». Своими предложениями о «лимитах» на ссылки и расстрелы они утверждали, что если не осуществить такие репрессии, то Верховный Совет СССР окажется в руках врагов народа. «Победители» первой пятилетки возвращали страну к атмосфере времен Гражданской войны и коллективизации.

В то же время авторы предложений о лимитах на ссылки и расстрелы могли сослаться на тезис Сталина 1928 года об обострении классовой борьбы по мере новых успехов страны в строительстве социализма. Авторы предложений о лимитах на расстрелы и ссылки могли утверждать, что они – лояльные сторонники политики Сталина, что они знают не только о растущей злобе «остатков разбитых эксплуататорских классов», но даже имеют сведения об их связях с буржуазными государствами. Хотя в своем выступлении на Военном совете 2 июня Сталин подчеркивал, что лиц, связанных с вражескими разведками, единицы, партийные руководители областей и республик уверяли его в обратном. Стремясь доказать свою правоту, противники демократических преобразований с середины 1937 года развернули кампанию по «разоблачению» шпионских и диверсионно-террористических организаций, связанных с иностранными государствами. В них якобы участвовали «остатки разбитых эксплуататорских классов».

Внешне эти предложения не противоречили решениям июньского пленума о подготовке выборов, докладу Яковлева и выступлению Молотова. Казалось, в них шла речь лишь о том, чтобы предотвратить выступления наиболее яростных врагов советской власти еще до начала выборов. В то же время было очевидно, что полемика, происходившая в ходе пленума, о том, что следует предпринимать, если «вражеский» кандидат получит столько же голосов, сколько и кандидат коммунистов, теряла смысл, так как в случае проведения «профилактических» мероприятий «вражеских» кандидатов просто не осталось бы перед выборами.

Сталину и его сторонникам было политически крайне трудно выступить защитниками «разбитых эксплуататорских классов» и запретить аресты среди кулаков, бывших белогвардейцев, членов антисоветских партий и даже священников, когда партийные руководители предъявляли якобы неопровержимые данные о наличии множества контрреволюционных центров, готовых использовать выборы в Верховный Совет СССР для захвата власти.

Нетрудно предположить, что Сталин и его сторонники осознавали, что авторы предложений о репрессиях фактически так же выступали против его политики, как Каминский, Пятницкий, Любченко, Хатаевич и другие, выступившие против чрезвычайных полномочий НКВД на июньском пленуме. Однако, если последние требовали немедленно остановить действия НКВД по укреплению безопасности страны, то Эйхе, Варейкис, Булатов, Конторин и другие были готовы энергично поддержать усилия НКВД по разгрому заговорщиков. Более того, представители второй группы были готовы действовать под руководством НКВД и в присутствии представителей прокуратуры. Хотя очевидно, что эти предложения могли умножить ряды арестованных и ударяли по демократическим преобразованиям, направленным на консолидацию советского общества, Сталин и его соратники не могли позволить себе сражаться на два фронта. Тем более что обе группировки могли соединиться и ударить совместно по сталинскому руководству.

К тому же Сталин знал, что позицию Эйхе разделяет большинство местных руководителей партии. Оппозиция политическим реформам Сталина видных местных руководителей, проявившаяся еще в ходе обсуждения проекта Конституции, постоянно проявлялась и впоследствии. Сталин уже давно говорил о недостатках партийных руководителей, засилье формализма в их работе, что приводило к плохому выполнению планов, «бездушно-бюрократическому» отношению к рядовым коммунистам. Он не раз обращал внимание на незнание ими марксистско-ленинской теории и имел основания сомневаться в глубине их коммунистических убеждений. Именно поэтому три с лишним месяца назад, в марте, он выдвинул программу переобучения и смены партийных кадров. Теперь он столкнулся с их выступлением против политики, направленной на демократизацию политической жизни и консолидацию общества. Он понимал, что малейшее промедление в ответе на требования партийных руководителей с мест чревато резким обострением внутрипартийной борьбы, которая могла перерасти во внутригосударственную.

В то же время Сталин и его сторонники видели, что, в отличие от действий бывших оппозиционеров, от заговоров Ягоды, Енукидзе, Тухачевского, выступление Эйхе и других пока носит внешне лояльный характер. Знал Сталин и то, что этим деятелям пока трудно объединиться, противопоставив ему какую-либо другую политическую фигуру. Авторитет Сталина был слишком высок. Инициаторы репрессий пока могли действовать, лишь пытаясь давить на руководство страны и даже используя авторитет и имя Сталина в своих целях.

Отрицательный ответ на предложение Эйхе или даже промедление с ответом на его запрос мог немедленно привести к объединению всех противников конституционной реформы. Против Сталина и его сторонников в Политбюро могло выступить подавляющее большинство членов ЦК. К тому же эти люди стояли во главе республик, краев и областей СССР, а потому их выступление могло быть поддержано значительной частью партийного и советского аппарата на местах. Кроме того, поскольку инициаторы репрессий выступали за активизацию действий НКВД по «обезвреживанию вражеского подполья», Сталин мог получить выступление этого силового наркомата против него и его сторонников в Политбюро. Даже в случае разгрома такого выступления оно нанесло бы серьезный удар по советскому строю. Его успех мог бы разнести на части великую страну.

В этих условиях Сталин решил сманеврировать и пойти на временное отступление. По этим причинам Сталин и его сторонники в Политбюро уступили Эйхе и его многочисленным сторонникам в ЦК. Как отмечал Юрий Жуков, «инициативная записка Р.И. Эйхе оказалась тем камушком, который вызвал страшную горную лавину… 2 июля последовало еще одно решение Политбюро, распространившее экстраординарные права, предоставленные поначалу лишь Эйхе, уже на всех без исключения первых секретарей ЦК нацкомпартий, обкомов и крайкомов». В решении говорилось: «ЦК ВКП (б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих высылке».

Сталин и его сторонники, успешно разгромившие заговоры Енукидзе, Ягоды, Тухачевского и других, подавившие выступление на июньском пленуме тех, кто пытался защитить сторонников Тухачевского в ЦК, потерпели поражение. Его особенность состояла в том, что оно было скрыто от общественности. Ни о записке Эйхе и последовавших запросов других местных руководителей на репрессии не было объявлено. Не сообщалось и о согласии Политбюро с их требованиями. В то же время очевидно, что подобного поражения Сталин не испытал за все время внутрипартийной борьбы. По его политической реформе был нанесен тяжелый удар. Отступление Сталина представляло собой вынужденный маневр, и он стал выжидать удобного момента для того, чтобы разгромить тех, кто временно одержал успех и объективно создал угрозу для существования Советской державы.


Сталин и его сторонники связывали свои надежды на окончательную победу над противниками политических преобразований с тем, что близятся равные, тайные, прямые, альтернативные выборы, которые положат конец власти партийных вельмож. К тому же они попытались помешать противникам реформ в других регионах страны представить свои «лимиты». Поэтому был установлен крайний срок подачи таких заявок – 7–8 июля. Как указывал Жуков, к этому сроку прислали свои ответы лишь руководители Крымского, Татарского и Удмуртского обкомов, «к тому же только с предполагаемым на утверждение составом “троек”». Следующая группа телеграмм пришла в Москву лишь с небольшим опозданием – 9, 10 и 11 июля, что со всей очевидностью свидетельствовало о далеко не случайном предельном ограничении срока, данного Политбюро и рассчитанного на невозможность при всем желании выполнить решение. Свидетельствовало такое опоздание и о том, что и первые секретари, и начальники местных управлений НКВД были явно не готовы к проведению карательных операций, не располагали сведениям ни об «антисоветских преступлениях бывших кулаков и уголовников», ни тем более о каких-либо «подпольных организациях», их участниках» и «руководителях».

Хотя и с опозданием, «заказы» на расстрелы и высылки продолжали поступать. Очевидно, что Политбюро признало такие требования, хотя они и были поданы после наступления установленного срока. Это лишний раз свидетельствовало о том, что высшее руководство страны перед лицом выступления большинства партийных руководителей регионов за проведение массовых репрессий продолжало отступать. По словам Жукова, на 11 июля в Политбюро «поступили сведения о намеченном составе “троек” от 43 из 71 первых секретарей ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов, прямо подчиненных ЦК ВКП (б). Иными словами, треть их совсем не торопилась, а может быть, и вообще не собиралась воспользоваться весьма сомнительными правами, свалившимися на них столь неожиданно».

Жуков назвал тех, кто потребовал особенно большие «лимиты» на репрессии: «Оказалось, что численность намеченных жертв свыше пяти тысяч определили семеро: А. Икрамов – Узбекская ССР, 5441 человек; К.М. Сергеев – Орджоникидзевский (бывший Ставропольский) край, 6133; П.П. Постышев – Куйбышевская область, 6140; Ю.М. Каганович – Горьковская область, 6580; И.М. Варейкис – Дальне-Восточный край, 6698; Л.И. Мирзоян – Казахская ССР, 6749; К.Н. Рындин – Челябинская область, 7953. Сочли, что число жертв “троек” должно превысить 10 тысяч, уже только трое: А.Я. Столяр – Свердловская область, 12 000, В.Ф. Шарангович – Белорусская ССР, 12800, и Е.Г. Евдокимов – Азово-Черноморский край, 13 606 человек. Самыми же кровожадными оказались Р.И. Эйхе, заявивший о желании только расстрелять 10 800 жителей Западно-Сибирского края, не говоря о еще не определенном числе тех, кого он намеревался отправить в ссылку; и Н.С. Хрущев, который сумел подозрительно быстро разыскать и “учесть” в Московской области, а затем и настаивать на приговоре к расстрелу либо к высылке 41 305 “бывших кулаков” и “уголовников”». Жуков писал: «Уже определили число будущих безымянных жертв в ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА ЧЕЛОВЕК, свидетельствуя, что намеченная акция обернется невиданными ранее, воистину массовыми репрессиями».

Комментируя эти события, Юрий Жуков писал: «Зачем же Эйхе и его коллегам… вдруг потребовались не когда-либо, а именно в середине 1937 года столь жесткие, крайние меры? Объяснение пока может быть лишь одно, то, что исходит из классического положения римского права: “Ищи, кому выгодно”… Широкомасштабные репрессии, да еще направленные против десятков и сотен тысяч крестьян, были выгодны, прежде всего, первым секретарям обкомов и крайкомов. Тем, кто в годы коллективизации восстановил против себя большую часть населения, которую и составляли колхозники и рабочие совхозов; верующих – бессмысленным закрытием церквей, рабочих и служащих – отвратительным снабжением продовольствием, предметами широкого потребления в годы первой и второй пятилеток с их карточной системой».

«Именно местным партийным руководителям, и именно теперь, в ходе всеобщих, равных, прямых, тайных, да еще и альтернативных выборов, грозило самое страшное – потеря одного из двух постов, советского, обеспечивавшего им пребывание в широком руководстве, гарантировавшего обладание неограниченной властью. Ведь по сложившейся за истекшее десятилетие практике первые секретари крайкомов и обкомов обязательно избирались сначала депутатами всесоюзных съездов советов, а уже на них и членами ЦИК СССР, как бы подтверждая тем полную и единодушную поддержку всего населения края, области. Потеря же депутатства, теперь уже в Верховном Совете СССР, означала бы утрату доверия со стороны как беспартийных, так и членов партии. А в таком случае чуть ли не автоматически мог возникнуть вопрос о дальнейшем пребывании данного первого секретаря и на его основном посту, партийном». В этом случае, считает Ю. Жуков, такого деятеля «могли утвердить на иной должности, вполне возможно, на хозяйственной, требующей образования, знаний, опыта – всего того, чем он не обладал».

Было еще одно важное обстоятельство, толкавшее партийных вельмож на развязывание репрессий. В ходе массовых арестов, особенно среди лиц, обвиненных в деятельности «контрреволюционных диверсионных террористических центров», партийные руководители могли свести счеты с теми лицами, которые представляли собой личную угрозу для тех или иных местных руководителей и их «кланов». Такими могли быть наиболее сильные и хорошо подготовленные люди из партийных верхов. Партийные бонзы приблизительно догадывались, кого могли сделать их преемниками в ходе всеобщей переподготовки. От них они хотели избавиться в ходе массовых репрессий.

В 1937 году они невольно прибегали к использованию «закона отца Брауна», героя рассказов Г.К. Честертона, который говорил: «Где умный человек прячет камешек? На морском берегу. Где умный человек прячет лист? В лесу». Логика привела отца Брауна к мысли о том, что «умный человек» спрячет труп среди горы других трупов. Как известно, этот католический священник и сыщик-любитель разоблачил тайну нелепого поражения войска генерала Сент-Клэра, поняв, что тот предпринял заведомо неудачное и кровопролитное сражение, чтобы скрыть среди трупов своих солдат тело убитого им врача. Чтобы расправиться с десятком своих личных соперников, партийные руководители обкомов, крайкомов и союзных республик готовы были пожертвовать десятками тысяч жизней.

Но если генерал Сент-Клэр был уверен, что каким бы безжалостным ни было уничтожение сотен солдат, этой резней ограничится его попытка скрыть свое убийство, то развязывание массовых репрессий партийными руководителями породило последствия значительно больших масштабов во времени и пространстве. Представив свои предложения по тройкам, расстрелам и высылкам, Эйхе, Хрущев, Икрамов, Постышев, Варейкис, Мирзоян, Шарангович, Евдокимов, Рындин и другие открыли «ящик Пандоры», из которого на страну обрушились неисчислимые бедствия.

Вымыслы партийных секретарей относительно масштаба антисоветской оппозиции и тем более наличия организованных контрреволюционных повстанческих группировок неизбежно породили новые фантазии, которые не могли не ударить по людям за пределами тех социальных и политических категорий, которые в течение 20 лет советской власти подвергались дискриминации. Огульность, возведенная в принцип, сделала мишенью внесудебных преследований многих советских людей. В то же время, разрастаясь, клеветнические доносы не могли обойти организаторов репрессий.

Вся идейно-политическая ограниченность инициаторов репрессий проявилась в том, что они и не задумывались о долгосрочных последствиях своих действий, вызванных желанием удержаться у власти любой ценой. Политическая недальновидность Эйхе и других партийных руководителей, стремившихся навязать руководству страны политику массовых репрессий, проявилась в том, что они не учли последствий выступления против Сталина без его отстранения от власти, а также его сторонников. Поскольку они не могли противопоставить Сталину никого из своих рядов, кто бы мог возглавить партию и страну, они попытались руководить Сталиным. При этом они проявляли полное непонимание его политики. Они не сознавали значения ни осуществлявшихся под его руководством преобразований общества, ни последствий своей борьбы против этой политики. Они не замечали, что, добившись тактического успеха и навязав сталинскому руководству репрессии, они превратились в смертельных врагов этого руководства со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями.?

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 21. Начало ежовщины.

Согласие руководства страны рассмотреть «лимиты», представленные секретарями обкомов и ЦК республик, резко изменило характер подготовки к выборам. Жуков писал, что на первых же партийных активах, проведенных в Москве и Ленинграде 4–5 июля, «не говорили ни о сути и особенностях новой избирательной системы, ни о подготовке агитаторов и пропагандистов к выборам. Внимание было сосредоточено на другом, не имевшем отношения к пленуму, но готовившем членов партии к тому, что должно было неизбежно вскоре произойти».

В резолюциях этих активов содержались призывы к борьбе против врагов, которые могут воспользоваться выборами. Резолюция, принятая по докладу секретаря МК и МГК Хрущева, гласила: «Каждый партийный и непартийный большевик должен помнить, что враги народа, подонки эксплуататорских классов – японо-германские фашистские агенты, троцкисты, зиновьевцы, правые, эти шпионы, диверсанты и убийцы, будут всячески пытаться использовать выборы для своих вражеских контрреволюционных целей… Разоблачение, выкорчевывание и разгром всех врагов народа являются важнейшим условием успешного проведения выборов в советы, осуществления сталинской конституции и дальнейшего победоносного продвижения нашей страны к коммунизму».

Позже, выступая на собрании 14 августа 1937 года, Хрущев говорил: «Нужно уничтожить этих негодяев. Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врагов во благо народа!»

Резолюция, принятая ленинградским партийным активом, гласила: «Боевая задача ленинградской партийной организации заключается в том, чтобы выкорчевать до конца из партийных, советских, профсоюзных и комсомольских организаций вредителей, шпионов, контрреволюционных троцкистско-зиновьевско-бухаринских выродков и поставить на все участки работы преданных делу социализма воинствующих партийных и беспартийных большевиков, верных сынов партии и родины».

Как подчеркивал Жуков, «после столь откровенного призыва превратить предвыборную кампанию в “охоту на ведьм” не стал удивительным ход четвертой сессии ЦИК СССР седьмого созыва, открывшейся… 7 июля».

В своем докладе о проекте «Положения о выборах в Верховный Совет СССР» Яковлев фактически повторил то, что он говорил на июньском пленуме ЦК. «Однако, – как замечал Жуков, – доклад Яковлева оказался гласом вопиющего в пустыне». Почти все ораторы говорили о необходимости бороться против врагов народа. Руководитель ВЛКСМ А.В. Косарев не стал говорить о выдвижении кандидатов от комсомола, но зато призвал поддержать на выборах тех, «кто борется с изменниками делу Ленина – Сталина, кто борется с предателями родины, врагами народа – троцкистами, бухаринцами и иными двурушниками, кто умеет обнаруживать этих врагов и обезвреживать».

В этих условиях даже Вышинский, который до этого всецело поддерживал курс на реформы, занял, по словам Жукова, «промежуточную позицию». По мнению Жукова, это свидетельствовало о том, что «внутри сталинской группы, до той поры монолитной, наметились первые серьезные расхождения. Начали обозначаться различные позиции, порожденные неуверенностью в собственных силах, в способности не только выдержать, но и отразить натиск» противников реформ.

В то же время после демарша секретарей обкомов и ЦК национальных республик роль Ежова в стране существенно изменилась. Теперь он мог, как и Ягода в недавнем прошлом, рассчитывать на возрастание роли НКВД по мере того, как страна возвращалась к атмосфере “красного террора”. Как обратил внимание Юрий Жуков, массовые репрессии оказывались «выгодными… для НКВД, карательной в основе организации, существование которой после фактического завершения “разоблачений” и арестов подлинных или мнимых сторонников Троцкого, Зиновьева, Бухарина теряло смысл. И потому вполне возможно, что Ежов, сам выходец из партократии, в недавнем прошлом секретарь Марийского обкома, Семипалатинского губкома, Казахского крайкома, не утратив чувства корпоративности, легко нашел общий язык с Эйхе, со многими первыми секретарями и согласился с необходимостью, как можно скорее устранить тех, кто непременно проголосовал бы против них, а может быть, и провел бы собственных депутатов».

В своем исследовании, посвященном репрессиям 1937–1938 годов, историк Леонид Наумов утверждает, что с момента вступления на пост наркома Н.И. Ежов был настроен на осуществление массовых репрессий. Наумов пишет: «Подводя итог кадровой политике Ежова осенью 1936–1937 г., следует заметить, что в ней ясно просматривается политическая логика: формирование группы чекистов, которые готовы поддержать массовые репрессии. Для этого использовалась политика кнута и пряника. Те, кто активно включился в реализацию нового курса, получали ордена и повышения по службе. Многие из тех, кто не проявлял необходимой решимости и высказывал сомнения, были арестованы и расстреляны, несмотря на свой часто огромный чекистский стаж и политический вес». Такая позиция Ежова привела к тому, что представители НКВД в «тройках» не только не сдерживали ретивых руководителей обкомов и крайкомов, но усердно помогали им громить недовольных их деятельностью и создавать обстановку политического запугивания народных масс. По сути, Ежов стал проводником курса, разрушавшим ту политическую атмосферу, которая должна была возобладать в стране после введения в действие сталинской Конституции.

На основе решения ЦК от 2 июля Ежов издал приказы № 00446 и № 00447, в которых предписывалось «раз и навсегда покончить с подлой подрывной деятельностью против основ Советского государства». В своем приказе от 30 июля 1937 года Ежов писал: «С 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». Жуков подчеркивал, что «завершить акцию органам НКВД следовало через четыре месяца, к 5—15 декабря. Именно тогда, когда предполагались выборы в Верховный Совет СССР. Таким образом, массовые репрессии обязательно должны были сопровождать, создавая угрожающий фон, всю избирательную кампанию – и выдвижение кандидатов, и агитацию в их поддержку, и сами выборы… Не может возникнуть ни малейшего сомнения в том, что карательная операция и задумывалась как предельно жестокое средство, позволявшее воздействовать на выборы и добиться в ходе их вполне определенных, заведомо необходимых ее организаторам результатов».

Цитируя приказ Н.И. Ежова по НКВД от 30 июля 1937 года «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», Жуков попутно комментировал его: «Материалами следствия по делам антисоветских формирований, – беззастенчиво фантазировал Ежов, в первом абзаце приказа, ссылаясь на нечто не существующее в природе, – устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов».

Жуков замечал: «Под всеми ими нарком, так же как и первые секретари, имел, прежде всего, в виду крестьян, уже отбывших наказание по указу от 7 августа 1932 года, либо досрочно освобожденных по решению Политбюро, а также тех, кого в свое время раскулачили и выслали в отдаленные районы Сибири. Тех крестьян, кому новая конституция, новый избирательный закон возвратили гражданские права, в том числе право выдвигать собственных кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, открыто агитировать за них и, главное, голосовать за них… У весьма значительной массы крестьянства, которой буквально только что возвратили избирательные права, вновь их отобрали. Мало того, многие крестьяне были подвергнуты репрессиям».

Подчеркивая, что после принятия сталинской конституции, которая отменяла все политические ограничения по отношению к бывшим кулакам репрессии исключались, Наумов писал: «И вдруг власть начинает вести себя так, как будто кулаки подняли вооруженное восстание, перебили охрану и начали разбегаться из лагерей и поселков для спецпоселенцев. Как будто по всей стране действуют тысячи партизанских отрядов. Взрывают мосты, нападают на коммунистов и милиционеров, жгут сельские советы. Требуются чрезвычайные меры для противодействия возникшей угрозе. Самых активных (у кого кровь на руках) расстрелять без суда («по законам военного времени»), остальных посадить с таким сроком, чтобы не вернулись».

В дальнейшем руководство НКВД настаивало на продолжении проведения операций против кулаков после проведения выборов в Верховный Совет СССР. О том, что главными объектами репрессий являлись люди, не только никогда не состоявшие в партии, но зачастую являвшимися ее врагами, свидетельствовал раздел приказа Ежова «Контингенты, подлежащие репрессии». Он открывался так:

«1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2.   Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3.   Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывающиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность».

То обстоятельство, что «кулаки» были упомянуты в первых трех разделах приказа, свидетельствовало о том, что они занимали ведущее место среди репрессированных. Как справедливо отмечал Леонид Наумов, который привел эти положения указа Ежова в своей книге, его направленность перекликалась с теми мерами, которые предпринимались в 1930 году в ходе «ликвидации кулачества как класса». Фактически приказ возобновлял ту гражданскую войну, которая была развязана в ходе коллективизации и которую проводили те же областные и республиканские партийные руководители, что и в 1930 году. При этом если тогда кулаки могли найти опору среди части крестьян и нередко оказывали значительное сопротивление властям, то теперь «война» велась при полном преобладании сил у наступавших на них карательных органов и стала, по сути, избиением беспомощных людей.

Однако кулаками дело не ограничивалось. В приказе были перечислены также категории лиц, которые вели вооруженную борьбу против советской власти в годы Гражданской войны:

«4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, мусаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели…» Здесь же были названы: «бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность».

В пятый пункт были включены «изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований. Репрессированию подлежат также элементы этой категории, содержащиеся в данное время под стражей, следствие которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены».

По сути, приказ объявлял о возобновлении Гражданской войны, вооруженных действий против басмачества, а также операций ВЧК – ОГПУ первых советских лет. Это лишь свидетельствовало о том, что, вопреки усилиям Сталина и его сторонников добиться консолидации общества, НКВД в союзе с местными партийными руководителями возрождали Гражданскую войну и ее методы. Но теперь бывшие воины антисоветских формирований не имели никакой возможности защититься, а органы НКВД без труда их «брали в плен».

В шестом пункте этого раздела упоминались те, кто находился в заключении: «Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу». Разумеется, «взять в плен» этих лиц было нетрудно.

В этом разделе впервые упоминались священнослужители различных конфессий. Наумов обратил внимание, что из священников репрессиям должны были подвергнуться «только те, кто уже находился в местах лишения свободы». Однако уже в сентябре круг репрессированных священников расширился. В своем спецсообщении в Политбюро № 59750 Ежов писал, что, по показаниям арестованных на 1 сентября 1937 года, вскрыто и ликвидируется «церковно-сектантских повстанческих и фашистских групп и организаций 43 с числом участников 710 человек». Ежов уверял, будто «большое количество церковно-сектантских контрреволюционных формирований вскрывается в Западной, Горьковской, Московской, Свердловской и других областях». Нарком делал вывод: «Заслуживает серьезного внимания наличие, выявляемого сейчас, широкого церковно-сектантского повстанческого подполья».

Наумов отмечает, что в августе 1937 года в Горьковской области начались аресты духовенства: «Подчеркнем – не расстрелы арестованных священников, как предполагалось текстом приказа, а аресты и расстрелы тех, кто был на свободе. В августе – 140 человек (15 % арестованных), в сентябре – 107 (18 % арестованных), в октябре – 269 (18 %), в ноябре – 404 (28 %)». В донесении Горьковского отдела НКВД говорилось: «В Горьковской области ликвидируется церковно-монархическая организация бывшего кулака монаха Савина. Организация охватывала несколько районов области и состояла из бывших кулаков, бродячих попов, монахов, “странников”, кликуш и т. п. Связь между членами организации поддерживалась через странствующих монашек».

Как сообщает Наумов, в Смоленской области в июле 1937 года было арестовано «33 человека (8 % арестованных), в августе – 18 (7 %), в сентябре – 40 (6 %), в октябре – 75 (9 %), в ноябре – 64 (7 %)… Самые серьезные репрессии прошли в Загорском (Троице-Сергиевском районе). В 1937–1938 гг. в районе за религиозную деятельность было расстреляно 28 человек».

Наумов привел данные историков Русской православной церкви о том, что в 1937 году «церковников и сектантов» было репрессировано 37 331 человек, а в 1938 году – 13 438. Наумов замечал: «Это без учета мусульманского духовенства, которое шло чаще всего как “националистическая панисламистская контрреволюция”. Если верить этой цифре, то доля духовенства в массовых репрессиях 1937–1938 гг. – более 3 %».

Наконец, два пункта в разделе ежовского приказа касались уголовных преступников:

«7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой. Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность».

Это означало, что целый ряд лиц, ранее осужденных за криминальную деятельность, теперь вновь могли быть подвергнуты уголовным наказаниям и, возможно, более суровым, чем прежде. Одновременно деятельность уголовников приравнивалась к антигосударственным преступлениям. Об этом свидетельствовал также последний, девятый, пункт этого раздела: «Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне – в колхозах, совхозах, сельскохозяйственных предприятиях и в городе – на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве». Уголовники объявлялись «базой для различных контр-революционных формирований».

Сообщая о том, как был воспринят этот приказ в НКВД, Наумов привел рассказ чекиста из Западной Сибири Егорова: «Первое указание о подготовке массовой операции мы получили по НКВД СССР в июле 1937 года. Эта директива обязывала нас составить списки на весь контрреволюционный элемент из социально чуждой среды и весь уголовный элемент, представляющий социальную опасность для общества». Егоров объяснял, что «оперативный состав органов», воспринял эти установки как указание на «прямую физическую ликвидацию всей контрреволюции, в том числе и пассивной, но являющейся базой для различных контрреволюционных формирований».

О том, как распределялись пропорции среди указанных выше категорий репрессированных, свидетельствовали сведения, представленные 8 сентября Ежовым в Политбюро. Он сообщал, что «на 1 сентября было арестовано 146 225 человек. Из них 69 172 бывшие кулаки, 41 603 – уголовники и 35 454 – контрреволюционеры. 31 530 уже приговорены к расстрелу и 13 669 – к заключению». Если судить по этим данным, то на долю кулаков приходилось 47,3 % арестованных, на долю уголовников – 28,5 %, а на долю «контрреволюционеров» – 24,8 %.

Былая враждебность многих из этих лиц советской власти или общественному порядку была несомненной и не требовала доказательств. Однако сохранение всеми этими лицами былой враждебности к советскому общественному строю, многие из которых уже давно интегрировались в общество, а тем более участие в неких тайных контрреволюционных организациях было весьма сомнительным предположением руководителей местных партийных организаций и НКВД. Для того чтобы доказать их контрреволюционную деятельность, следователи прибегали к незаконным методам воздействия на арестованных.

Многие из арестованных были представителями тех социальных слоев и политических сил, которые потерпели поражение в Гражданской войне или в ходе коллективизации, или же в ходе гонений на церковь в 1920-е годы. Даже преступники, которых собирались репрессировать, уже побывали в заключении. Многие из них постарели и вряд ли могли вести активную борьбу против властей или даже оказывать сопротивление при арестах. Например, царские полицейские чиновники и белые офицеры уже постарели на два десятка лет. На виду у всех находились и священники, а также члены религиозных сект. Разыскать их не составляло для НКВД никакого труда. Именно по этой причине аресты множества людей были осуществлены сравнительно быстро.

Подвергнутые репрессиям, как правило, не имели широкой поддержки в обществе. Богатые крестьяне всегда составляли меньшинство в деревне. Многие бывшие кулаки, вернувшиеся в свои села и деревни, лишь настаивали на возвращении им хотя бы части своей собственности, которая уже давно стала колхозной или предметом личного владения колхозников. На это обстоятельство ссылался Ежов в своем спецсообщении от 9 сентября 1937 года: «В колхозах некоторых областей бежавшие и вернувшиеся из ссылки кулаки ультимативно требовали от колхозников возврата ранее принадлежавшего им имущества, угрожая в противном случае кровавой расправой (Западная область, Горьковский край, Курская область и др.). В ряде районов Западной области при содействии контрреволюционеров, пролезших в ОБЛЗУ, бывшим кулакам, вернувшимся из ссылки, были возвращены усадьбы, дома, сады, скот и т. п.». Скорее всего, Ежов сильно преувеличивал «угрозы» со стороны кулаков и тем более раздачу им колхозного добра. Однако эти утверждения отражали конфликты, которые возникали между колхозниками и работниками совхозов, с одной стороны, и лишившимися собственности богатыми крестьянами, с другой. При этом большинство тружеников колхозов и совхозов вряд ли поддерживало вернувшихся кулаков в их требованиях.

Хотя за двадцать лет советской власти многие представители различных антисоветских партий, бывшие царские жандармы и другие противники Октябрьской революции устроились на работу на различные советские предприятия и в учреждения, им постоянно напоминали об их контрреволюционном или антисоветском прошлом. Вряд ли эти люди имели широкую поддержку в народе. За двадцать лет советской власти подавляющее большинство населения привыкло к осуждению царской власти и ее слуг, а также Белого движения и других антисоветских политических сил. Поэтому те, кого обвиняли в поддержке старорежимных порядков и антисоветских взглядов, не могли рассчитывать на всенародное сочувствие.

Вторая по объему группа репрессированных, на долю которой приходилось свыше четверти от их общего числа, состояла из уголовных преступников. В течение значительной части их жизни польза от их деятельности более чем перевешивалась огромным вредом, наносимым ими обществу. Вряд ли кто-либо, за исключением родных и близких этих людей, разделял солидарность с «бандитами, грабителями, ворами-рецидивистами, контрабандистами-профессионалами, аферистами-рецидивистами, скотоконокрадами», которые стали объектами репрессий. В то же время за годы советской власти прилагались немалые и не безуспешные усилия для того, чтобы превратить уголовников в общественно полезных людей. Эти усилия воспевались в очерках и художественных произведениях о «перековке». Теперь получалось, что все уголовники были неисправимыми, а заверения властей и пропаганды об их «перековке» – ложными.

Массовые аресты лиц, опасность которых для общества была сильно преувеличена, позволяли инициаторам репрессий (местным партийным руководителям, а затем и руководству НКВД) создать желанную ими обстановку в стране. Во-первых, аресты и расстрелы этих людей не порождали массового возмущения среди населения. В обществе почти все они, как правило, подвергались остракизму. Поэтому их охотно выдавали следственным органам и поддерживали их аресты. При этом массовые репрессии против опасных уголовных преступников и их последствия (прежде всего, резкое сокращение преступности вследствие огромного удара по криминальным авторитетам) получили широкую поддержку в народе.

В то же время далеко не все арестованные хозяйственные и партийные работники также могли рассчитывать на широкое сочувствие населения.

Еще до арестов многих из них заслуженно или незаслуженно винили в многочисленных трудностях, которые испытывали рядовые советские люди в годы напряженного хозяйственного строительства. Поэтому заявление прокурора СССР А.Я. Вышинского на московском процессе в марте 1938 года о том, что многие хозяйственные проблемы, в том числе перебои в снабжении теми или иными продуктами, вызваны действиями «троцкистско-бухаринских вредителей», вызывало доверие.

Поразительные же самообвинения, с которыми не раз выступали видные деятели Коммунистической партии вроде Зиновьева, Каменева, Бухарина и других еще до их ареста с трибуны партийного съезда, на других публичных собраниях или в печати, убедили советских людей в возможности самых неожиданных разоблачений прежде превозносимых вождей. Авторитет органов НКВД был огромен, и версиям чекистов охотно верили, когда они сообщали, что вчера прославляемый руководитель области или республики оказывался тайным агентом иностранной державы и пособником террористов и диверсантов.

Во-вторых, подавляющее большинство советских людей плохо знало о подлинных масштабах репрессий. О количестве арестованных, заключенных и расстрелянных не писали. Характерно, что даже в закрытом докладе Хрущева 1956 года речь шла о нескольких тысячах репрессированных, которые были к тому времени реабилитированы. О размахе репрессий люди судили по личным впечатлениям. Поскольку репрессиям были подвергнуты представители социальных меньшинств, а наиболее широкие слои населения – подавляющая часть колхозников и работников совхозов, городские рабочие, труженики транспорта – были лишь минимально затронуты репрессиями, создавалось впечатление, что арест и заключение какого-то лично знакомого и достойного человека – это лишь досадная ошибка, которую власти непременно исправят.

Развитию таких представлений способствовало то обстоятельство, что уже в 1937 году началось освобождение многих людей, подвергнувшихся арестам. Ряд авторов (А.И. Солженицын, Р.А. Медведев и др.) утверждали, что «в конце 30-х годов из мест заключения освобождалось не более 1–2 % заключенных». Однако автор книги «Поверженная держава» М.И. Кодин, который, по его словам, в 1992 году «в течение нескольких недель» изучал бывшие архивы Политбюро и Секретариата ЦК КПСС и «просматривал том за томом огромное количество секретных документов, касающихся репрессий в 1930–1950 годы», писал: «В 1937 году из лагерей и колоний освобождено 32 % заключенных, в 1938 – 27 %». При этом Кодин ссылался на данные, взятые им из ЦГАОР, фондов ГУЛАГа и Верховного суда СССР. Знаменательно, что даже в условиях ежовщины треть заведомо абсурдных обвинений, по которым люди были лишены свободы, были успешно опротестованы. Освобождение заключенных было продолжено и в последующие годы.

К тому же в первые месяцы «лимиты» для ссылок и расстрелов, запрошенные секретарями обкомов, крайкомов и республиканских ЦК, не были полностью утверждены. Очевидно, Сталин и его окружение пытались сдержать требования местных партийных руководителей. Исходя из того, что приказ Ежова от 30 июля отражал его переговоры со Сталиным и другими членами Политбюро, а, стало быть, являлся следствием компромисса, Леонид Наумов подчеркивал, что хотя отдельные лимиты по 1-й категории (расстрелы) по сравнению с первоначальным запросом по одним регионам были повышены на 3550 человек, но по другим регионам понижены были на 23 000 человек. «Разница почти в 7 раз – само по себе это очень показательное сравнение. Центр скорее уменьшил “аппетит” регионов».

Наумов также отмечал, что «руководству Московской области, Белоруссии, Узбекистана, Дальневосточного края, Западно-Сибирской области, Орджоникидзевского края, Горьковской, Куйбышевской, Свердловской и Челябинской областей, Мордовии, Мари Эл и Чечено-Ингушской республик было предложено ограничить свое стремление к массовым репрессиям. Фактически этот сигнал получили все те, кто предложил цифры репрессированных выше среднего».

Наконец, Наумов обращал внимание на то, что «текст приказа предусматривает возможность уменьшения репрессий по 1-й категории без согласования с Центром, а возможность увеличения не предусматривает: «Утвержденные цифры являются ориентировочными. Однако наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имеют права их превышать. Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются. В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивированные ходатайства… Уменьшение цифр, а равно перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории – во вторую и наоборот – разрешается».

Комментируя этот приказ, Наумов писал: «Для каждого, кто читает официальные документы – это явный сигнал того, что Центр не заинтересован в увеличении лимитов. Уменьшать их можно без согласия Центра, а увеличивать нельзя. Если мы вспомним еще, что при утверждении лимитов Центр уменьшил первоначальный запрос именно в тех регионах, где предложили цифры выше средних, позиция Москвы станет понятной – “особенно не увлекайтесь”».

Несмотря на частичное сдерживание грядущих репрессий, было ясно, что центральное руководство страны во главе со Сталиным утрачивало контроль над происходившими событиями. Наумов обращал внимание на то, что положения приказа Ежова от 30 июля стали быстро нарушаться. Он писал: «В ряде регионов аресты начались еще в июле… сразу после совещания 16 июля 1937 года. По сути, это явное нарушение буквы приказа, согласно которому аресты должны были начаться только 1 августа… Вслед за началом операции региональные руководители начали писать письма с требованиями повысить лимиты… Есть информация о том, что в ряде регионов лимиты были превышены без письменного согласия Политбюро».

Требованиям о расширении «лимитов», как правило, предшествовали рапорты с мест о разоблачении тайных антисоветских организаций. Так в начале августа 1937 года начальник УНКВД по Свердловской области Д.М. Дмитриев сообщал о существовании «Уральского повстанческого штаба – рабочего органа подготовки вооруженного восстания». По словам Дмитриева, «штаб был создан блоком уральских троцкистов, правых, эсеров, белоофицерской организацией и представителем крупной повстанческой организации митрополитом Петром Холмогорцевым». Позже Дмитриев именовал эту организацию «Российским общевоинским союзом».

Дмитриев уверял, будто Свердловская область разделена на 6 или 7 повстанческих округов. Первичные соединения повстанцев – взводы – сосредоточены в колхозах. По словам Дмитриева, с целью получения оружия в организацию оказались вовлечены председатель Осоавиахима и начальник артиллерии Уральского военного округа. В распоряжении повстанцев якобы находились яды, часть которых уже была использована в целях распространения инфекционных заболеваний. Подобные сообщения шли из разных концов страны.

Помимо местных руководителей НКВД, «заговоры» «раскрывали» и партийные руководители. В конце сентября 1937 года первый секретарь ЦК КП (б) Грузии Л.П. Берия направил в Москву шифротелеграмму: «Материалами НКВД Грузии начальник Политуправления Харьковского военного округа Блуашвили изобличается как активный троцкист с 1925 года, не прекращавший до своего отъезда из Грузии в 1933 году контрреволюционной нелегальной троцкистской работы. Прошу Вашего указания о его аресте и направлении в распоряжение НКВД Грузии. Секретарь ЦК КП (б) Грузии Берия».

Эти «разоблачения» поступали в центральный аппарат НКВД. Хотя приход Ежова в НКВД сопровождался отстранением от работы многих приближенных Ягоды, как отмечает Р. Медведев, «многие выпестованные Ягодой сотрудники остались на своих местах. Ежов и «его люди» плохо знали механику работы карательных органов, и им старательно помогали освоить ее Л. Заковский, М. Фриновский, Г. Люшков и некоторые другие». Эти люди давно поднаторели в фальсификации обвинений и выбивании нужных признаний от подследственных.

В то же время есть основания полагать, что новые работники наркомата действовали грубее и жестче, чем прежние. Направление Ежовым в НКВД нескольких сотен людей, главным образом из числа партийных работников среднего звена, и назначение их на ответственные посты в наркомате способствовало еще большей деградации профессионального уровня следственной работы. Даже наиболее циничные и бездушные работники ВЧК – ОГПУ – НКВД за два десятилетия следственной работы обрели немалый профессиональный навык и могли воспрепятствовать сочинению очевидно надуманных обвинений и созданию нелепейших дел. Комментируя реакцию ряда опытных профессионалов на «лимиты» на высылки и расстрелы, объявленные Ежовым на совещании 16–17 июля, на основе предложений руководителей областей, историк Леонид Наумов пишет: «Старые опытные чекисты, располагавшие прекрасной агентурой и отлично знавшие действительное положение вещей… не могли верить в реальность и какую-либо обоснованность названных цифр».

На основе воспоминаний участников этого совещания Л. Наумов писал: «Когда Ежов закончил свое выступление, в зале воцарилась мертвая тишина. Все застыли на своих местах, не зная, как реагировать на подобные предложения и угрозы Ежова. Вдруг со своего места встал полномочный представитель УНКВД Омской области, старейший контрразведчик, ученик Дзержинского и мужественный большевик Салынь.

“Заявляю со всей ответственностью, – спокойно и решительно сказал Салынь, – что в Омской области не имеется подобного количества врагов народа и троцкистов. И вообще считаю совершенно недопустимым заранее намечать количество людей, подлежащих аресту и расстрелу”.

“Вот первый враг, который сам себя выявил!” – резко оборвав Салыня, крикнул Ежов. И тут же вызвал коменданта, приказав арестовать Салыня.

Остальные участники совещания были совершенно подавлены всем происшедшим, и более никто не посмел возразить Ежову».

Продолжавшееся увольнение профессионалов и приход в НКВД после назначения Ежова множества новых «честных», но непрофессиональных людей, готовых слепо довериться своей «природной интуиции», нанесло сокрушительный удар по следственной системе СССР. Несмотря на грандиозные масштабы арестов, они не были следствием долгой и тщательной работы по поиску подозреваемых. Агентурная работа, дознание, нахождение улик и различных свидетельств стали ненужными, когда было достаточно лишь получить сведения о принадлежности тех или иных людей к определенным категориям людей. В отделах кадров любого советского предприятия или учреждения имелись анкетные данные, из которых можно было узнать о том, что делал человек до революции и во время Гражданской войны, принадлежал ли он к несоветской партии, были ли он раскулачен или нет, находился ли он под следствием или нет, пребывал ли он в заключении, есть ли у него родственники за границей и т. д. Если же люди что-то утаили в анкетах или в сведениях, представленных ими по месту жительства, то в окружении этих людей было немало «доброжелателей», готовых «просветить» работников НКВД на этот счет, или даже сочинить порочащие данные на своих ближних.

Получилось так, что в то время как нелегкий труд следователей до 1937 года вознаграждался в той мере, в какой вознаграждался всякий труд советских людей, после начала репрессий не слишком обременительная работа по изучению анкет и доносов стала приносить чекистам немыслимые почести и славу. В популярной тогда песне про чекистов, которые приготовили врагам «ежовы руковицы», пелось:

Эти люди скромны, неречисты.
Мы не все их знаем имена.
Но недаром лучшие чекисты
Боевые носят ордена.

Такая перемена в характере деятельности работников НКВД не могла не привести к их профессиональной, а затем и моральной деградации. Методы дознания, в ходе которых устанавливалась вина подследственных, были заброшены. Поскольку вина подследственных была обусловлена их принадлежностью к той или иной социальной или политической категории, следователи стремились лишь получить от них признания в участии в шпионско-диверсионной деятельности, которая предполагалась обычной для представителей этой группы.

Поэтому тщательным ведением протоколов, аккуратным оформлением дел, соблюдением правил ведения допросов стали вопиющим образом пренебрегать. Главным стало «выбивание показаний» у подследственных. Подобные методы практиковались и прежде, но в ежовском НКВД они стали правилом.

Объясняя методы, к которым прибегали многие работники ежовского НКВД, М.П. Фриновский в своем заявлении от 11 апреля 1939 года, после своего ареста, писал: «Следственный аппарат во всех отделах НКВД был разделен на “следователей-колольщиков”, просто “колольщиков” и рядовых следователей». Первые, по словам Фриновского, «бесконтрольно избивали арестованных, в короткий срок добивались от них “показаний” и умели грамотно, красочно составлять протоколы допросов. Группа “колольщиков” состояла из технических работников, которые, не зная материалов дела, избивали арестованных до тех пор, пока они не начинали давать “признательные” показания. Протоколы не составлялись, делались заметки, а затем писались протоколы в отсутствие арестованных, которые корректировались и давались на подпись арестованным. Тех, кто отказывался подписать, вновь избивали. При таких методах следствия арестованным подсказывались фамилии и факты, таким образом, показания давали следователи, а не подследственные. Такие методы Ежов поощрял. Сознательно проводилась Ежовым неприкрытая линия на фальсифицирование материалов следствия о подготовке против него террористических актов».

Исключительная жестокость, которую проявляли новые работники НКВД в ходе допросов ложно обвиненных людей, не является чем-то необычным для мировой истории, которой известны превращения даже мягких и добросердечных людей в исполнителей безжалостного массового террора в периоды крупных общественных потрясений. В своем романе «Боги жаждут» Анатоль Франс изобразил типичную для французской революции 1789–1794 годов метаморфозу, в ходе которой мечтательный художник Эварист Гамлен стал беспощадным судьей якобинского трибунала. Ежов, который был известен своим доброжелательным характером, уже за годы «стажировки» в ОГПУ – НКВД с начала 1935 года сильно изменился, и не только в профессиональном отношении. Здесь Ежов мог научиться фабрикации следственных дел путем психологического или физического давления на арестованных, а заодно утратить те человечные качества, которые были, по словам очевидцев, первоначально присущи ему.

Моральной деградации многих работников НКВД способствовала и их неуверенность в собственном положении. С начала чисток в аппарате НКВД усилились интриги. Немало работников наркомата писали доносы на своих коллег. Поэтому многие сотрудники старались доказать верность служебному долгу оперативностью в рассмотрении дел, что достигалось все более грубой ложью и крайней жестокостью.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 22. Когда страна охвачена психопатической эпидемией

Как это всегда бывало в мировой истории, в стране, охваченной страхами перед внутренним врагом, невероятно преувеличиваются реальные масштабы измены, предательства и шпионажа. Ежовщина не приняла бы таких масштабов, если бы она не получила широкой поддержки во всех слоях советского общества, которое пережило сильные и противоречивые воздействия за последние два десятилетия.

С одной стороны, глубокие преобразования в стране в 30-х годах лишь усилили эффект от революционных последствий Октябрьской революции и Гражданской войны. Они открыли огромные возможности для социального роста и раскрытия талантов и способностей десятков миллионов людей.

С другой стороны, как и во время всякой революции, глубокие общественные преобразования имели свою теневую сторону. Кардинальные изменения в социальном положении, профессиональных занятиях, политическом мировоззрении, культурных ценностях у большинства советских людей произошли в кратчайшие сроки. Быстрый социальный подъем миллионов людей породил у многих отравление сознания, схожее с тем, что происходит во время «кессонной болезни» у водолазов в случае их слишком быстрого подъема наверх. Открытие новых культурных горизонтов сопровождалось вторжением в сознание людей мешанины из примитивных шаблонов политической пропаганды и подхваченных в обывательской среде вздорных слухов и искаженных представлений об окружающем мире.


Этими настроениями были заражены люди в самых различных слоях советского общества задолго до 1937 года. Отражая отчасти ту атмосферу, которая господствовала среди многих советских людей, авторы очерка, опубликованного в книге о Беломорканале (Г. Гаузнер, Б. Лапин, Л. Славин), утверждали, что «опытные советские люди» могут «по особым внешним признакам» отличить «своих» от чужих»… «Наш человек», говорят они, глядя внимательно. Или «не наш». Авторы книги без труда разглядели на улицах Москвы «не наших людей»: «Вот с вокзала идет группа крестьян с угрюмыми и насмешливыми лицами, в сибирских шубах, неся пилы, обернутые войлоком. По дороге они не прочь выпросить милостыню. Они расспрашивают прохожих, как пройти на завод. Они называют завод… Это беглые кулаки. И вот в сломавшемся станке рабочий находит подброшенный болт». Вслед за авторами книги миллионы советских людей были готовы объяснять сложные проблемы страны вредительством тайных врагов.

Обнаружили авторы «не наших людей» и на московском вокзале: «В углу ожидального зала трое мужчин сидят вокруг сложенных в кучу корзин и узлов. Они наклонили головы друг к другу. Разговаривают вполголоса, не спеша. Выражение их лиц сходно. Это лица грубо насмешливые, с оттенком странной постной наглости. Их разговор невозможно услышать. Если вы приблизитесь к ним, они сразу подозрительно замолкают и холодно смотрят на вас в упор. Это не воры. Они стерегут свои узлы с заботливым усердием собственников. Вот один из них показывает какие-то бумаги. Вот другой пишет письмо. Что это за люди? О чем пишет этот человек?»

В книге приводились отрывки из писем, сочинители которых были задержаны милицией, и видимо, по представлениям авторов главы, должны были служить неоспоримым доказательством враждебности к советскому строю. «Мир вам и радость от Господа нашего Иисуса Христа. Объединитеся духом Божиим и пойте аллилуя… Мы поем с женой псалом 528: голос веры, летит безжалостное время. Коллективизируют везде, и нет спасения, кто богаче. Я пока, слава Богу, жив и здоров по милости Господней и стою у ворот Содома, чего-то ждем…»

В другом письме, которое должно, по мысли авторов, разоблачить «не наших», говорилось: «Дорогой сын, сообщаем тебе, что входим в колхоз, со всех сторон теснят, приезжай скорей, а то в колхоз не принимают, говорят, вы имели наемный труд, а мы говорим – у нас в кооперации Петр. Целуем несчетно раз. Твои родители».

Обладатель этого письма, председатель колхоза в деревне Лыково Каширского района Петр Осипов, был арестован. Его обвинили в том, что «достав подложные документы на кооперативного работника, приехав в деревню, он был направлен в правление колхоза и, пользуясь своим положением, развалил колхоз».

Далее в очерке говорилось: «Странных людей вы можете встретить на узловых станциях. Вот быстро прошел по вокзалу какой-то человек, оглядываясь, забежал в общественную уборную и, придерживая рукой штаны, пишет на стене: “Знай, партеец, здесь был белогвардеец, скоро всем партейцам вешалка”. Он расписывается крестом и рисует на стене свастику. Этого человека не знает никто. По виду он обыкновенный гражданин. Он может поступить на завод или поехать в Москву. Завтра вы, может, встретите его уже на улицах Москвы, вот он идет мимо Кремля, смотрит на ленинский мавзолей».

Авторы книги предупреждали: «Но внешние признаки условны… Инженер носит русскую рубашку, его речь пестрит лозунгами, лицо открытое и честное. Но в его цеху учащаются аварии. Если попасть на его квартиру, где он снимает русскую рубашку как вицмундир и с облегчением повязывает галстук, то можно услышать следующий разговор, ставший известным из показаний на процессе вредителей пищевой промышленности: “Положение совершенно нетерпимо. Нельзя быть покойным ни на минуту”».

Эта книга была написана в 1933 году, за четыре года до начала всеобщей «охоты на ведьм». Это свидетельствовало о том, что уже тогда сложилась обстановка тотального недоверия. Быстрые перемены в жизни людей не сопровождались соответствующим развитием уровня культуры и моральных ценностей. Отречение же от дореволюционных ценностей, в том числе религиозных, создало в умах и душах многих людей вакуум, который оказался заполненным, с одной стороны, убогими пропагандистскими установками. С другой стороны, этот вакуум парадоксальным образом заполнялся вековыми предрассудками, а также новыми суевериями, рожденными в обывательской городской среде. Подобные примитивные представления о мире не могли породить нравственных ориентиров у людей относительно того, что плохо, а что хорошо, что можно, а что нельзя делать.

Доносы писали те, кто считал, что революция не доведена до конца, пока не уничтожены все знакомые им лично представители бывших правящих классов, которые вызывали у них жгучую зависть: «буржуазные специалисты» на производстве, занимавшие неплохое социальное положение, бывшие царские офицеры, которые высоко ценились в Красной Армии, «бывшие кулаки», которые, вернувшись из ссылок, не только успешно восстанавливали свои личные хозяйства, но и стали передовиками колхозного производства.

В то же время для других миллионов людей стремительные преобразования означали, прежде всего, катастрофические утраты, порождавшие у них жгучую ненависть к тем, кто преуспел после революции, и желание отомстить им. Неприязнь потомственных горожан к преуспевшим пришельцам из деревни также служила благодатной почвой для доносов. Жгучую ненависть к «победителям» испытывали и жители деревни, пострадавшие от коллективизации. Многие из них использовали репрессии для сведения счетов со своими личными соперниками или конкурентами. По мере того как в процесс «разоблачения» «тайных врагов» вовлекалось все большее число людей, количество обвиненных в антигосударственной деятельности быстро росло и главным образом за счет невиновных. Множились доносы и клеветнические доносы, а число арестованных и расстрелянных возрастало.


Позже, выступая на XVIII съезде ВКП (б), А.А. Жданов рассказал о деятельности одного такого клеветника – заведующего Ирбейского районного партийного кабинета в Красноярском крае Алексеева: «Работал он плохо, все свое время отдавая писанию клеветнических заявлений на честных коммунистов и беспартийных учителей. Здесь “дел” было у него много, и он завел себе список со специальными графами: “большой враг”, “маленький враг”, “вражёк”, “вражёнок”… Нечего и говорить, что он создавал в районе совершенно невозможную обстановку».

В этой обстановке, признавал Жданов, запуганные люди старались обзавестись гарантиями неприкосновенности, даже анекдотическими. Жданов зачитал справку, выданную «одному гражданину»: «Тов. (имя рек) по состоянию своего здоровья и сознания не может быть использован никаким классовым врагом для своих целей. Райпсих Окт. р-на г. Киева (подпись)».

Общественная атмосфера, сложившаяся в СССР в середине 30-х годов, напоминала ту, что, по описаниям ученого А. Чижевского, возникала во времена массовых психопатических эпидемий, которые сплошь и рядом охватывали различные страны мира на протяжении всей мировой истории. Внезапные волны всеобщей подозрительности, аресты по вздорным обвинениям, превращение доброжелательных и уравновешенных людей в параноиков, выискивающих врагов у себя под кроватью, и в разъяренных палачей случались во многих странах мира, где и слыхом не слыхали про ежовщину. Такие явления происходили в различных странах мира и в разные века, как только общество оказывалось в состоянии кризиса, войны, междоусобицы или в напряженном ожидании внешней агрессии или внутреннего переворота.

Подобные события происходили не только в десятках стран Европы и Латинской Америки, где в то время существовали диктаторские режимы. Хотя в «демократических» странах Западной Европы в 1937–1938 годах было высказано немало возмущения и ядовитых насмешек по поводу террора в СССР, массовая паранойя охватила эти страны через пару лет – после начала германского наступления на Западном фронте 10 мая 1940 года. Поиск «пятой колонны» превратился в шпиономанию. «Бдительные» жители Нидерландов, Бельгии и Франции хватали блондинов, которые казались им «тайными агентами гестапо» и нередко убивали их на месте. Арестам подвергались священники и монахини, которых обвиняли в том, что они – переодетые немецкие парашютисты.

Среди жертв массовой паранойи оказался и яростный враг Гитлера – Лион Фейхтвангер, который был брошен во французский концентрационный лагерь и лишь чудом сумел оттуда бежать. (Об этом он поведал в книге «Чёрт во Франции».) Десятки тысяч «подозрительных» лиц было арестовано в Англии при правительстве У. Черчилля. Позже многих из них вывезли в Канаду, но по пути одно судно с арестантами было потоплено немецкой подводной лодкой.

Казалось, нападение Японии на Пёрл-Харбор не застало ФБР врасплох: через 48 часов после начала войны американская полиция арестовала 3846 тайных агентов Японии, Германии и Италии. Однако полицию и ФБР донимали сообщениями о тайной агентуре, которая якобы орудовала безнаказанно у них под носом. Рядовые американцы разоблачали соседей, которые мастерили у себя на чердаке что-то «странное», или вели «подрывные» разговоры, или владели «подозрительными» иностранными языками. Подсчеты ФБР свидетельствовали, что ложные и ошибочные доносы превышали подлинные случаи вражеской деятельности примерно в 10–20 раз.

Особые подозрения вызывали лица японского происхождения. Сотни тысяч бдительных американцев информировали государственные органы о том, что выходцы из Японии нарочно размещают свои огородные грядки так, чтобы их направление показывало пролетающим самолетам путь на ближайшие авиационные заводы. Они доносили, что по ночам лица японского происхождения показывали фонариками, куда надо лететь бомбардировщикам микадо. И хотя ни один японский самолет за всю войну не долетел до континентальной части США, эти сообщения вызывали панику и всеобщее возмущение. Убеждение в том, что каждый японский эми
грант и потомок японских эмигрантов является членом тайно законспирированной «пятой колонны», стало основанием для жестоких мер «демократического» президента США Ф.Д. Рузвельта.
В течение одной недели в феврале 1942 года 120 тысяч американцев японского происхождения были выселены из своих домов (главным образом в Калифорнии) и брошены в лагеря, размещенные в северных штатах страны. Три года люди, вина которых никогда не была доказана, провели за колючей проволокой. Следует учесть, что беззакония, совершенные в отношении 120 тысяч американских граждан, творились в стране, на землю которой не упала ни одна вражеская бомба, не ступил ни один вражеский солдат, а последняя гражданская война отгремела 80 лет назад.

Как правило, наибольшие подозрения после начала военных действий у граждан западных «демократических» стран вызывали представители многих национальных меньшинств. Подозрения падали не только на соплеменников тех стран, армии которых начали агрессивные военные действия, но и на иностранцев вообще. В дни, когда само существование основного народа страны оказывается под угрозой, многие его представители склонны воспринимать с недоверием всех, кто отличается от них по внешнему виду, языку, обычаям, поведению. Сообщения же о наличии иностранных шпионов лишь разжигают эти подозрения.

В своем исследовании «Немецкая пятая колонна во Второй мировой войне» американский историк Луи де Йонг привел немало подобных примеров. Он сообщал, как после начала германского наступления из Бельгии во Францию депортировали эмигрантов из Германии, среди которых было немало евреев, бежавших от преследований из Третьего рейха. Арестован был «перс, исключенный из университета по подозрению во враждебной деятельности». Схватили и югослава, который несколько раз поднимался вверх и вниз в своем отеле на лифте. Решили, что он подавал сигналы немцам. Из города Брюгге во Францию везли на автобусах арестованных, среди которых «были немцы, голландцы, фламандцы, евреи, поляки, чехи, русские, канадцы, англичане, французы, а также один датчанин и один швейцарец».

Неудивительно, что после начала массовых репрессий в СССР к категориям, которые числились в перечне Ежова, добавились этнические группы из представителей различных национальных меньшинств. Особые подозрения вызывали представители народов, которые жили в странах, соседних с Советским Союзом. Летом 1937 года в НКВД стали сообщать о наличии шпионов среди лиц корейской и китайской национальности на Дальнем Востоке. Следствием этого было решение о выселении всех корейцев из приграничных районов, а затем и из всего Дальневосточного края.

Подозрения вызывали политэмигранты из Германии, а также русские, вернувшиеся в Россию из Харбина. Подозревали также огульно румын, поляков, латышей, эстонцев и финнов, то есть представителей всех народов из стран, расположенных на западной границе СССР. Разумеется, среди этих людей были настоящие шпионы, но их, как правило, были единицы.

Следует учесть, что, в отличие от других стран мира, переживших в конце 1930-х – начале 1940-х годов эпидемии массовой паранойи, наша страна постоянно находилась в ожидании не только внешнего нападения, но и новой гражданской войны. Эти настроения обострились к середине 30-х годов. По этой причине в стране было много людей, готовых найти тайного агента из любой страны «капиталистического окружения» или «не разоружившегося классового врага».

Защита же Сталиным «маленького человека» от произвола партийных верхов также имела свою теневую сторону. Его поддержка таких активистов, вроде Николаенко, которая в одиночку выступала против Постышева и других, лишь вдохновила многих других «маленьких людей» на разоблачение «тайных врагов». В своих мемуарах Н.С. Хрущев, вероятно, не слишком преувеличил, рассказав о том, как в разгар событий 1937 года был публично оклеветан заместитель начальника областного отдела здравоохранения Медведь: «На партийном собрании какая-то женщина выступает и говорит, указывая пальцем на Медведя: “Я этого человека не знаю, но по его глазам вижу, что он враг народа”». Хотя Медведь сумел найти грубоватый, но адекватный ответ, он, по словам Хрущева, подвергался серьезной опасности, так как если бы он «стал доказывать, что он не верблюд, не враг народа, а честный человек, то навлек бы на себя подозрение. Нашлось бы подтверждение заявлению этой сумасшедшей, сознававшей, однако, что она не несет никакой ответственности за сказанное, а наоборот, будет поощрена. Такая была тогда ужасная обстановка».

Следует учесть, что готовность обрушить жестокие репрессии на людей отвечала господствующим в то время настроениям в обществе. Многие советские люди не только легко обнаруживали «тайных врагов», но и с большой легкостью придумывали способы жестоких наказаний тех, в ком они видели врагов общества. Подобные настроения были характерны в самых разных слоях советского населения. В своей книге «Россия. Век ХХ. 1901– 1939» Вадим Кожинов привел поразительный документ этой эпохи – письмо к Сталину детского писателя Корнея Чуковского, в котором тот предлагал сажать под стражу десятилетних детей за мелкие карманные кражи и бросание песка в обезьянок в зоопарке. Автор первых стишков, которые в детстве заучивали советские дети, обращался с предложением: «Для их перевоспитания необходимо раньше всего основать возможно больше трудколоний с суровым военным режимом… При наличии этих колоний можно произвести тщательную чистку каждой школы: изъять оттуда всех социально-опасных детей». Писатель поименно называл детей, которых он хотел бы видеть среди первых обитателей этих колоний. Однако было бы неверным объявлять Корнея Чуковского «патологическим исключением» того времени. Нет сомнения в том, что под его письмом могли бы тогда подписаться многие люди.

В периоды массовых психопатических эпидемий ненормальность суждений становится характерной для значительной части людей, склонных объяснить любое упущение вредительством, любое отличие во взглядах и общественном поведении – крамолой. Любая необычность в характере человека им может показаться подозрительной и даже враждебной обществу. Вспоминая обстановку 1937 года, авиаконструктор А.С. Яковлев писал: «В те времена неудача в работе, ошибка могла быть расценена как сознательное вредительство. Ярлык “вредитель”, а затем “враг народа” мог быть приклеен не только при неудаче, но и просто по подозрению. Волна недоверия и подозрения во вредительстве обрушилась и на отдельных лиц, и на целые организации».

Выдающийся авиатор Байдуков вспоминал, как его коллега, Герой Советского Союза летчик Леваневский, во время совещания у Сталина неожиданно встал и заявил: «“Товарищ Сталин, я хочу сделать заявление”. “Заявление?” – спросил Сталин. Леваневский посмотрел на Молотова, который что-то писал в тетрадке. Летчик, видимо, решил, что Вячеслав Михайлович ведет протокол заседания, что вряд ли, но говорить стал в его сторону: “Я хочу официально заявить, что не верю Туполеву, считаю его вредителем. Убежден, что он сознательно делает вредительские самолеты, которые отказывают в самый ответственный момент. На туполевских машинах я больше летать не буду!” Туполев сидел напротив. Ему стало плохо».

Хотя «заявление» Леваневского не было принято тогда во внимание, через некоторое время известный авиаконструктор А. Туполев был арестован по другому ложному доносу. Объясняя причины подобных арестов, выдающийся летчик М.М. Громов вспоминал: «Аресты происходили потому, что авиаконструкторы писали доносы друг на друга, каждый восхвалял свой самолет и топил другого». Подобные обвинения выдвигали многие люди против своих коллег и в других отраслях науки, техники и промышленного производства. Помимо искреннего желания разоблачить тайного врага, под этим предлогом сводились счеты с конкурентами, соперниками или даже с теми, кто вызывал неприязнь людей, склонных к раздражительности или подозрительности. Соседи с энтузиазмом писали доносы на своих соседей, а многие давали показания против своей родни или своих знакомых. Сотрудник органов безопасности тех лет Рыбин вспоминал: «Осмысливая в разведывательном отделе следственные дела на репрессированных в тридцатые годы, мы пришли к печальному выводу, что в создании этих злосчастных дел участвовали миллионы людей. Психоз буквально охватил всех. Почти каждый усердствовал в поисках врагов народа. Доносами о вражеских происках или пособниках различных разведок люди сами топили друг друга».

Наветы клеветников были бы бесплодными, если бы они не получали поддержку в НКВД. При Ежове народный комиссариат внутренних дел стал более народным в том смысле, что он отражал взбаламученные эмоции немалой части народа. Эти настроения старались разжигать многие представители партийной номенклатуры, заинтересованные в том, чтобы удержаться у власти по мере нагнетания шпиономании в стране. Версии заговоров, сфабрикованные еще Ягодой и его коллегами, подхватывались Ежовым и другими новыми сотрудниками НКВД в центре и на местах и дополнялись фантастическими измышлениями миллионов добровольных помощников этого учреждения. В считанные месяцы своего пребывания на посту наркома внутренних дел Ежов представил Политбюро устрашающую картину страны, опутанной сетями троцкистских «заговоров» и зараженной «шпионскими гнездами».

После получения материалов из Берлина, признательных показаний Тухачевского и других, после выступлений ряда членов ЦК в июне 1937 года против НКВД эти сообщения могли восприниматься с известным доверием сталинским руководством. Оценки Ежова положения в стране казались особенно правдоподобными еще и потому, что совпадали с хвастливыми сообщениями Троцкого об успехах троцкистского подполья, которые публиковались в «Бюллетене оппозиции». Заявляя в своей книге «Преданная революция», переизданной в середине 1937 года, о том, что в СССР сохранилась мощная сеть «антисталинского подполья» даже после арестов многих «троцкистов», Троцкий умело возбуждал недоверие к органам безопасности, которые, как следовало из его публикаций, все еще не сумели раскрыть врагов, и тем самым провоцировал новые и новые репрессии. Хотя руководители партии имели многочисленные возможности проверить достоверность версий НКВД, так как они лично не раз беседовали с заключенными, они обычно верили свидетельствам работников НКВД, опровергавшим протесты арестованных, и с таким же доверием принимали признательные показания, нередко полученные под угрозами или под пытками.

Огромный вклад в умножение числа жертв репрессий внес и главный «разоблачитель» «сталинских беззаконий» Н.С. Хрущев. Летом 1937 года Хрущев непрестанно призывал к беспощадной расправе с «разоблаченными врагами». Он нажимал на работников НКВД, чтобы те были активнее в осуществлении репрессий. В.М. Поляков, тогдашний секретарь Военной коллегии Верховного суда СССР, рассказал, что «в 1937 году Хрущев ежедневно звонил в московское управление НКВД и спрашивал, как идут аресты. “Москва – столица, – по-отечески напоминал Никита Сергеевич, – ей негоже отставать от Калуги или от Рязани”».

Судя по размаху репрессий в руководстве Московской городской и областной парторганизации, они не могли совершаться без ведома и согласия Хрущева. По подсчетам Таубмэна, в ходе репрессий 1937–1938 годов из 38 высших руководителей в Московском горкоме и обкоме уцелело лишь 3 человека. Из 146 партийных секретарей других городов и районов Московской области 136 было репрессировано. Из 63 человек, избранных в Московский городской партийный комитет, 45 исчезло. Из 64 членов Московского обкома – 46 исчезло.

В записке комиссии Политбюро ЦК КПСС, составленной в декабре 1988 года, говорилось: «В архиве КГБ хранятся документальные материалы, свидетельствующие о причастности Хрущева к проведению массовых репрессий в Москве, Московской области… Он, в частности, сам направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии». Однако репрессии отнюдь не ограничивались работниками партийного аппарата. В записке комиссии отмечалось, что «всего за 1936– 1937 годы органами НКВД Москвы и Московской области было репрессировано 55 тысяч 741 человек».

И все же попытки партийных руководителей направить огонь исключительно против бывших кулаков, лиц «чуждого классового происхождения», членов иных партий и оппозиционных групп, провалились. В эти годы немало доносов было написано в адрес начальства. На лиц, занимавших начальственные должности от «унтер-офицерских» до «генеральских», писали те, кто видел в них конкурентов на вакансии, открывшиеся после марта 1937 года. Доносы писали на тех, кого винили за многочисленные трудности и лишения тех лет, за аресты и гибель от голода родных и близких. Жертвы «красных» могли, наконец, попытаться расквитаться с теми, кто был виновником крушения их судеб. Жертвы «развернутого наступления по всему фронту» в деревне могли мстить тем, кто выселял их самих или их родных, мучил или издевался над ними и их семьями во время коллективизации или насильственного изъятия зерна.

Видным партийным руководителям могли мстить и те, кто пострадал от чисток и первой волны репрессий, начавшихся с 1935 года. К тому же борьба между различными группировками внутри партии, не прекращавшаяся с первых лет советской власти, теперь превратилась в войну на взаимное истребление. Члены правящей элиты спешили добиться привлечения своих противников к уголовной ответственности. Однако в ходе следствия арестованные старались опорочить своих обвинителей. Одновременно доносы на местных руководителей писали оставшиеся на свободе коллеги арестованных или их родные и близкие. В июне 1937 года первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана А.И. Икрамов обратился в Политбюро с просьбой получить санкцию на снятие Файзуллы Ходжаева с поста председателя Совнаркома Узбекистана «за связь с националистическими контрреволюционными элементами». Эта просьба была удовлетворена 24 июня и вскоре Ходжаев был арестован. А в сентябре пленум ЦК КП(б) Узбекистана исключил А.И. Икрамова из партии. В марте 1938 года Ходжаев и Икрамов стали подсудимыми на процессе по делу «правотроцкистского центра».

8 июля один из авторов первых предложений о «лимитах» по ссылкам и расстрелам, первый секретарь Омского обкома Д.А. Булатов, направил телеграмму в ЦК с просьбой санкционировать отставку председателя облисполкома Кондратьева. А 8 октября решением пленума обкома сам Булатов был снят со своей должности «за покровительство врагам народа». Вскоре он был арестован и расстрелян.

13 июля первый секретарь ЦК КП(б) Казахстана Л.И. Мирзоян направил телеграмму в Москву, в которой обвинял председателя Казахского ЦИК У. Кулумбетова в том, что он является активным участником «национал-фашистской организации». Юрий Жуков писал: «У. Кулумбетов был снят, арестован, расстрелян. Через год его судьбу повторил Мирзоян».

По настоянию первого секретаря ЦК КП(б) Туркмении Анна-Мухамедова 22 июля Политбюро санкционировало исключение из партии и передачу в органы НКВД председателя ЦИК Туркмении Надирбая Айтакова и ряда других видных лиц этой республики. А 5 октября был арестован и сам Анна-Мухамедов.

В августе первый секретарь ЦК КП(б) Украины С.В. Косиор обвинил председателя Совнаркома УССР П.П. Любченко в принадлежности к тайной организации «боротьбистов», члены которой, включая Любченко, вступили в РКП(б) еще в июле 1920 года. Любченко покончил жизнь самоубийством.

В те годы НКВД стал подобен глиняному великану Голему, которого, по древней легенде, создал пражский раввин Лёв бен Безалель. Предание гласило, что рабби Лёв оживлял чудовище магической формулой «шем ха фораш», вкладывавшейся в его рот в виде шарика. Разница была лишь в том, что для приведения в действие аппарата НКВД использовались доносы.

Сталин и его сторонники также могли использовать НКВД для того, чтобы устранить тех партийных руководителей, которые бестрепетно посылали тысячи людей на ссылку или смерть. Как писал Жуков, «может сложиться впечатление, что реформаторы, воспользовавшись ситуацией, решили под шумок продолжить расправу со своими старыми противниками. Уже не прибегая к таким формальностям, как одобрение пленума, они за три месяца сумели вывести из состава ЦК, КПК и ЦРК шестнадцать секретарей, почти сразу же арестованных, а затем расстрелянных». В июле был арестован первый секретарь Воронежского обкома Е.И. Рындин (в начале июля от Воронежской области был представлен запрос на расстрелы 850 человек и на высылку 3687 человек). В том же месяце были арестованы первые секретари: Саратовского обкома А.Д. Криницкий (437 расстрелов и 1586 высылок), Ивановского обкома И.П. Носов (342 расстрела и 1718 высылок), Северо-Осетинского обкома Г.В. Маурер (169 расстрелов и 200 высылок), Мордовского обкома В.М. Путинин (3017 расстрелов и 2263 высылок), Красноярского обкома П.Д. Акулиншин (750 расстрелов и 2500 высылок), ЦК КП(б) Белоруссии В.Ф. Шарангович (потребовал расстрелы и высылки 12 800 человек).

В августе были арестованы первые секретари: Татарского обкома А.К. Лепа (500 расстрелов и 1500 высылок), Черниговского обкома П.Ф. Маркитин (300 расстрелов и 1300 высылок), Харьковского обкома М.М. Хатаевич (1500 расстрелов и 4000 высылок), Сталинградского обкома Б.А. Семенов (1000 расстрелов и 3000 высылок), Башкирского обкома Я.Б. Быкин (500 расстрелов и 1500 высылок), Молдавского обкома В.З. Тодрес (200 расстрелов и 500 высылок).

Жуков пришел к выводу: «Сегодня уже трудно усомниться в том, что репрессии первых секретарей ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов стали неизбежным и логическим развитием давнего противостояния их с реформаторами, сталинской группой, перешедшего с мая 1937 года в новую фазу – безжалостную и кровавую. Но столь же однозначно расценить удар, нанесенный по другой, не менее влиятельной составляющей широкого руководства – членам Совнаркома СССР – весьма трудно, даже просто невозможно из-за отсутствия достаточных данных об их политических взглядах. Между тем приходится констатировать, что урон, понесенный правительством Советского Союза, оказался столь же тяжелым, как и причиненный ЦК ВКП(б). Всего за три месяца, с июля по сентябрь 1937 года, были отстранены от занимаемых должностей, а вслед за тем и расстреляны, что стало уже правилом, шесть человек».

Перечисляя наркомов СССР, арестованных в эти месяцы, Юрий Жуков отмечает: «У всех у них было много общего, дореволюционный, либо с 1917–1918 гг. партийный стаж; участие в революции, служба в Красной Армии во время Гражданской войны. Только после Октября начало трудовой деятельности и сразу же быстрая карьера – за 10–15 лет от скромной, незаметной должности в уездном или губернском городе до поста наркома СССР». Как подчеркивает Жуков, с точки зрения тогдашних представлений у арестованных были «чистейшие, ничем не замаранные анкеты». Их принадлежность к поколению партийных руководителей, поднявшихся в первые годы советской власти, заставляла их держаться за методы Гражданской войны и сопротивляться политическим преобразованиям, намеченным сталинским руководством страны.

Эти аресты и расстрелы еще более сократили состав ЦК партии. На октябрьском пленуме 1937 года Сталин сообщал: «За период после июньского пленума до настоящего пленума у нас выбыло и арестовано несколько членов ЦК: Зеленский… Лебедь, Носов, Пятницкий, Хатаевич, Икрамов, Криницкий, Варейкис – 8 человек… Из кандидатов в члены ЦК за этот же период выбыло, арестовано – шестнадцать человек». Среди исключенных были Варейкис и Икрамов, которые в начале июля представили свои «заявки» на проведение репрессий. Таким образом, к этому времени была репрессирована почти половина членов и кандидатов в члены ЦК.

Даже если эти аресты не организовывались Сталиным и его соратников, а были следствием междоусобной борьбы различных группировок в партийных верхах, то ясно, что Сталин и его соратники не чинили препятствий таким арестам. До поры до времени грызущиеся между собой противники сталинских политических преобразований не выступали единым фронтом, и это позволяло Сталину и его сторонникам надеяться на то, что соперничавшие бюрократы истребят друг друга с помощью НКВД.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 23. «Мы устроили Сталину фиаско»

Сталин и его соратники видели, что репрессии, которые стали результатом принятия решений местных «троек» по «лимитам» ссылок и расстрелов и соответствующих приказов НКВД, явно вышли из-под контроля руководства страны и грозят погубить задуманные реформы. Поэтому Сталин и его сторонники стремились как можно быстрее добиться проведения выборов на альтернативной основе. В конце августа 1937 года на заседании Политбюро накануне был представлен проект бюллетеня для голосования в Верховный Совет СССР. В своей книге Юрий Жуков привел образец этого бюллетеня:

«ИЗБИРАТЕЛЬНЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ
по выборам в Верховный Совет СССР 31 августа 1937 года
Днепропетровский округ по выборам в Совет Национальностей от УССР
Оставьте в избирательном бюллетене фамилию ОДНОГО кандидата, за которого Вы голосуете, остальных вычеркните.


 
Юрий Жуков привел в своей книге и образец «Протокола голосования», в котором говорилось: «Если ни один из кандидатов не получил абсолютного большинства голосов, окружная избирательная комиссия отмечает это следующим образом: В соответствии с результатами голосования… окружная избирательная комиссия установила, что из общего числа поданных по округу голосов, признанных действительными, ни один из кандидатов в депутаты не получил абсолютного большинства голосов. Ввиду этого на основании статьи 107-й Положения о выборах Верховного Совета СССР… окружная избирательная комиссия объявляет перебаллотировку нижеследующих двух кандидатов, получивших наибольшее число голосов.
… (фамилия, имя, отчество) от… получил… голосов … (фамилия, имя, отчество) от… получил… голосов
и назначает день перебаллотировки на… дня… месяца… года, то есть не позднее чем
в двухнедельный срок по истечении первого тура выборов».

Как подчеркивал Жуков, «завизировали образец протокола окружной избирательной комиссии Сталин, Молотов, Калинин, Жданов, Каганович».

Одновременно Я.А. Яковлев получил поручение внести предложения по изменению административно-политического деления РСФСР. Однако это поручение активный участник разработки конституционных реформ не выполнил, так как за несколько часов до открытия октябрьского пленума ЦК ВКП (б) он был арестован. Сам факт этого ареста свидетельствовал о том, в какой степени Сталин не мог контролировать ситуацию в стране.

В то же время Жуков подчеркивает, что к 10 октября «общая концепция выборов, включая альтернативность, все еще не претерпела существенных изменений». Однако большинство членов Политбюро не поддержали идею Сталина об альтернативности выборов. Много лет спустя А.И. Микоян рассказал об этом голосовании А.И. Лукьянову. По словам Микояна, в своих попытках добиться введения альтернативных выборов Сталин встретился с сопротивлением внутри Политбюро.

– Мы устроили Сталину фиаско, – так резюмировал Микоян свои устные воспоминания об этом заседании Политбюро.

Как отмечал Жуков, заседание Политбюро 10 октября неожиданно закончилось решением перенести открытие пленума ЦК с 10 на 11 октября. На заседании было принято также важнейшее решение для определения судьбы альтернативных выборов. Было записано:

«Параллельные кандидаты (не обязательно)». Жуков считает, что за альтернативность по-прежнему выступали «Сталин, Молотов, Андреев и Калинин… Скорее всего, солидарную с ними позицию занял и Жданов». По предположению Жукова, кроме Микояна, против альтернативных выборов могли выступить «Ворошилов, Каганович, Косиор, Чубарь». Если это так, то это значит, что Ворошилов и Каганович к середине октября 1937 года отошли от прежде безоговорочной поддержки Сталина, изменив свою позицию по важнейшему принципу сталинской конституционной реформы.

Жуков подчеркивал, что прения на октябрьском пленуме ЦК «раскрыли затаенные устремления членов ЦК, их неуемное желание, во что бы то ни стало продолжать репрессивную политику. Первые секретари крайкомов и обкомов говорили преимущественно о необходимости, как и прежде, вести борьбу с “врагами”, хотя ни проект постановления, ни выступление Молотова не давали к тому ни малейшего основания и не предполагали столь резкого изменения темы, предложенной для обсуждения».

Ряд выступавших требовали увеличения «лимитов» на ссылки и расстрелы по мере приближения дня выборов. Так, первый секретарь Архангельского обкома Конторин говорил: «Надо отметить, что враги не дремлют и по-своему изучают закон и конституцию там, где мы зеваем. В частности, церковники, попы пытаются восстановить, воскресить лозунг “Советы без коммунистов”. Мы просим и будем просить Центральный комитет увеличить нам лимит по первой категории (т. е. предусматривающей расстрел. – Примеч. авт.) в порядке подготовки к выборам. У нас такая область, что требуется еще подавить этих гадов». Голос с места: «Везде не мешает надавить». Конторин: «Мы подсчитали: на человек 400– 500 не мешало бы нам лимит получить. Это помогло бы нам лучше подготовиться к выборам в Верховный Совет».

Первый секретарь Горьковского обкома Ю.М. Каганович (брат члена Политбюро) сообщал о том, что в области «с мая месяца посажено довольно большое количество врагов – троцкистов, бухаринцев, шпионов, вредителей, диверсантов – 1225 человек…» Правда, вслед за этим он называл другую цифру – «взято 2860 человек». К этому он добавлял: «Еще больше взято кулацко-белогвардейских, повстанческих элементов… Мы чистим, но надо, товарищи, отдать себе совершенно ясный отчет, что врагов, сволочей еще много, и враги, в особенности церковники, ведут активную избирательную борьбу, доходящую до наглости».

Жуков привел много примеров подобных выступлений.
Первый секретарь Сталинского (УССР) обкома Прамнэк ставил вопрос:
«– Как готовятся к выборам наши враги? – И тут же отвечал на него: – Безусловно, враги активизируются… Мы имеем по Донбассу ряд случаев, когда враждебно настроенные люди демонстративно заявляют, что они не будут участвовать в выборах.
Сталин: – Много их?

Прамнэк: – Я бы не сказал, что много, но на отдельных участках попадаются. Во всяком случае, десятками можно такие случаи найти… В Рутченкове есть община баптистская, 102 человека. Раньше они собирались один-два раза в месяц, а сейчас они собираются два-три раза в неделю, причем их агитация и работа, безусловно, направлена на объединение их в связи с выборами… Будут ли они выставлять свои кандидатуры? Я думаю, что это будут очень редкие случаи, у них не хватает смелости – побоятся, а будут выставлять даже наших людей, не враждебных нам людей, но более для них подходящих, на которых они рассчитывают, или с таким расчетом, чтобы разбить голоса и провалить кого-нибудь из наших выставленных кандидатов… Я считаю, что у нас в Донбассе и, наверное, в других областях тоже есть такие участки, которые, если мы не возьмем их в свои руки, могут провалить нашего кандидата».

Первый секретарь Ростовского обкома Евдокимов сообщал «насчет вылазок классового врага»: «Мы так слегка край да и область почистили, но вылазки классового врага имеют место, особенно по церковно-сектантской линии».

Новые секретари, заменившие смещенных и арестованных, проявляли такую же прыть в разоблачении тайных врагов, как и те, кто в начале июля представил запросы на аресты и расстрелы. Так первый секретарь Красноярского обкома Соболев, сменивший отстраненного от власти, а затем расстрелянного Акулиншина, уверял, что «среди рекомендованных райкомами депутатов в Совет Союза и Совет Национальностей были бывшие колчаковцы, каратели, то есть проверка и отбор людей в районах были поставлены из рук вон плохо… Есть у нас такие коммунисты, которые саботировали проведение нашей партийной линии, и на них попы ставят ставку. Такие коммунисты и в Красноярском крае есть, мы их сейчас разоблачаем. По мере того как мы развертываем борьбу с вредительством в сельском хозяйстве, в животноводстве, по мере того, как мы разоблачаем врагов – бухаринцев, рыковцев, троцкистов, колчаковцев, диверсантов – всю эту сволочь, которую мы сейчас громим в крае, они совершенно открыто делают выступления против нас».

Первый секретарь Днепропетровского обкома Марголин: «Мы имеем факты активизации врага в самых различных антисоветских формах. Мы имеем проявление враждебных вылазок и на заводах, и в особенности в тех углах, куда наша политическая работа не добирается, в так называемых подсобных цехах, которые мы не всегда обслуживаем. На заводах таких уголков имеется значительное количество, в транспортных цехах, в некоторых подсобных цехах. Там враги из троцкистско-бухаринского отребья кое-какую работу пытаются проводить и не всегда находят противодействие со стороны наших людей. Особенно мы отмечаем довольно серьезное оживление в деревне, на селе. Антисоветские настроения проявляются преимущественно в деятельности церковников. Церковники на Днепропетровщине, особенно в таких районах, как Новомосковский, развернули довольно серьезную работу. Имеются случаи неоднократных просьб об открытии церквей». Было совершенно очевидно, что такие просьбы не имели прямого отношения к предвыборной кампании, а поэтому было ясно, что у Марголина не было никаких фактов о попытках «врагов» прорваться к власти во время выборов в Верховный Совет СССР.

Подобные примеры «вражеской активности» партийные руководители приводили не раз в ходе своих выступлений. Так первый секретарь Крымского обкома Щучкин заявил: «В Тельмановском и Ичкинском районах Крыма мы обнаружили основное – явную подготовку националистических элементов. Так, например, в Ичкинском районе в одном немецком селе во время изучения “Положения о выборах в Верховный Совет” в кружке был поставлен одним колхозником такой вопрос: “Нам непонятно, как это дело будет происходить на практике. Возьмем хотя бы наш сельсовет и начнем переизбирать его. Посмотрим, что получится на деле”…

…Во время этой процедуры произошла следующая история. Председателя совета, хорошего партийца, оклеветали в том, что он пьяница, связан с одной колхозницей, и на этой основе его провалили путем отвода. Провалили и секретаря парторганизации и избрали явно не наш, враждебный сельсовет. Мы считаем, что это не что иное, как попытка показать на практике, как можно организовать мероприятия антисоветского порядка, направленные во время выборов против нас».

Первый секретарь ЦК КП (б) Белоруссии Волков (сменивший смещенного и арестованного Шаранговича) сообщал о том, что угроза исходит от учителей в школах для польского национального меньшинства: «Мы знаем, что наши враги, национал-фашисты, вели большую работу, в особенности в пограничных районах, среди учительства для привлечения на свою сторону. Они создавали огромное количество польских школ в пограничных районах и привлекали учительство всеми способами и методами на свою сторону. Мы обязаны были очистить ряды учительства от врагов и привлечь учительство к работе в избирательной кампании».

Волков указал и на «враждебную» деятельность верующих, которая развернулась после принятия Конституции СССР: «В Леевском районе сектанты собрали большое количество верующих, где сочиняли и декламировали контрреволюционного содержания стихи, произносили контрреволюционные речи… Когда председатель сельсовета зашел на собрание, они ответили очень характерно: “Проводим собрание по вопросам моления, нам разрешает сбор этих собраний свобода собраний, которая установлена конституцией, проводим работу на основе свободы печати”. Так легализуют свою контрреволюционную работу враги, прикрываясь нашей сталинской конституцией».

Из отрывков стенограммы, приведенной в книге Жукова, следует, что Молотов и Сталин пытались остудить пыл членов ЦК, требовавших развертывания репрессий. Когда Постышев возмутился тем, что в выборах могут принимать участие спецпереселенцы, Сталин сухо заметил: «Они прав не лишены». На это замечание Постышев огрызнулся: «Ну хорошо, пусть выбирают. Уж больно сволочной народ». Когда первый секретарь Днепропетровского обкома Марголин заявил о том, что «сектанты, и несектанты организуют свой актив, у них есть такие кликуши-старухи, бывшие монашки», Молотов иронически заметил: «Неужели старух испугались?» Особый гнев Сталина вызвало выступление первого секретаря Краснодарского крайкома И.А. Кравцова, который сообщал, как руководители области загодя подобрали кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР. Сталин допытывался у оратора, кто в ЦК «подсказал» ему, как надо «подбирать» кандидатов.

Комментируя реакцию Сталина, Жуков писал: «Гнев Сталина вызвал открыто названный принцип отбора кандидатов в депутаты. Из десяти человек четверо оказались партфункционерами, а двое – советскими чиновниками. Иными словами, не просто сохранился, но и восторжествовал тот самый принцип, ради ликвидации которого и была затеяна им политическая реформа с новыми конституцией и избирательным законом».

Как подчеркивал Жуков, «среди руководителей партийных комитетов, присутствовавших на пленуме, нашелся лишь один, кто отверг необходимость дальнейшего продолжения репрессивной политики “охоты на ведьм”. Им оказался утвержденный 29 июня первым секретарем Курского обкома партии Г.С. Пескарев… Только он взял под защиту население области».

В своем выступлении Г.С. Пескарев говорил: «Мы должны найти, именно найти тех избирателей, у которых имеются неважные настроения, у которых имеются обиды, и подчас законные обиды, на советскую власть, причиненные им отдельными представителями советской власти… В связи с тем, что в руководстве областной прокуратуры и облсуда долгое время орудовали мерзавцы, вредители, враги народа, так же, как и в других руководящих областных организациях, то оказалось, что они центр карательной операции перенесли на ни в чем не повинных людей, главным образом на колхозный и сельский актив. Так, за три года со дня организации области было осуждено у нас 87 тысяч человек, из них 18 тысяч колхозного и сельского актива… Судили по пустякам, судили незаконно, и когда мы выявили это, поставили вопрос в Центральном комитете, товарищ Сталин и товарищ Молотов крепко нам помогли, направив для пересмотра всех этих дел бригаду из работников Верхсуда и прокуратуры. В результате за три недели работы этой бригады по шестнадцати районам отменено 56 % приговоров как незаконно вынесенных. Больше того, 45 % приговоров оказались без всякого состава преступления… Если к этим людям не подойти своевременно и не разбить имеющиеся у них определенные настроения, они могут не пойти за нами».

Такое выступление было единственным, и это свидетельствовало о том, что Сталин и Молотов не могли рассчитывать на широкую поддержку среди других участников пленума ЦК ВКП(б). В то же время можно сделать вывод, что подобная доля незаконных приговоров существовала и в других областях РСФСР, а также в различных республиках СССР.

Оценивая итоги октябрьского пленума, Жуков справедливо писал: «С надеждой провести альтернативные выборы приходилось окончательно распроститься. Их просто не позволили бы провести. Отказаться пришлось и от разработки новой партийной программы… Партократия в самоубийственном противостоянии сумела добиться своего – сохранила в полной неприкосновенности старую политическую систему, теперь лишь прикрытую как камуфляжной сеткой новой конституцией. Непременный эпитет последней “сталинская” отныне должен был звучать не верноподданнически, а иронично, если не издевательски, ибо из нее было выхолощено самое главное».

И все же образец бюллетеня был утвержден на октябрьском пленуме ЦК в том виде, который одобрил Сталин, исходивший из альтернативности выборов. Вплоть до крушения советской власти на всех выборах использовался этот образец бюллетеня, в котором сохранялась надпись о необходимости оставить «ОДНОГО кандидата» и «вычеркнуть остальных», хотя таковых в бюллетене не было. Именно по этой причине без изменения образца бюллетеня в СССР в 1989 году впервые проходили выборы на альтернативной основе.

Жуков пишет, что враги конституционной реформы в составе ЦК, «потеряв большую часть своего состава», сумели «все же необычайно укрепить свои позиции, продвинуть своих людей на вершину власти». Как отмечал Жуков, в связи с назначением на пост наркома земледелия СССР в Москву из Западной Сибири был переведен кандидат в члены Политбюро Р.И. Эйхе, «давний сторонник и проводник самого жесткого, чисто репрессивного отношения к крестьянству. Перевод же из далекой Сибири в Москву дал ему возможность постоянно участвовать в заседаниях узкого руководства. Тогда же произошло и стремительное возвышение А.И. Микояна». Возможно, что это было связано с той значительной ролью, которую сыграл Микоян в организации поражения Сталина при голосовании в Политбюро накануне октябрьского пленума.

Совершенно очевидно, что ко времени проведения выборов Сталин и его сторонники не только утратили контроль над разраставшимися репрессиями, но и потерпели поражение в своих попытках добиться глубоких политических преобразований в стране. Сложилась парадоксальная ситуация. Местные руководители при поддержке мощного аппарата НКВД действовали вопреки воле всесильного и прославляемого ежедневно вождя Советской страны. В то время как Сталин год назад в докладе на съезде Советов, который постоянно цитировался, объявил, что «не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти», что не следует впадать в панику, «если народ кой-где и изберет враждебных людей», что не следует прибегать к «административным распоряжениям» в этих случаях, в стране повсеместно проводились репрессии против «бывших кулаков, белогвардейцев» и священников. В то время как с весны 1936 года Сталин настаивал на проведении выборов с несколькими кандидатами, его настойчивое предложение было отвергнуто.

В то время как на протяжении многих лет Сталин постоянно призывал избавиться от бюрократов, вельмож, оторвавшихся от народа, и разработал целую систему мер для того, чтобы от них освободиться, эти меры не проводились в жизнь, а бюрократы и вельможи творили свой неправедный суд над своими политическими конкурентами и сотнями тысячами жертв, которые должны были прикрыть их корыстную борьбу за власть.

Такое положение не могло продолжаться бесконечно. Одержав победу над Сталиным и теми его сторонниками, которые сохранили ему верность в октябре 1937 года, противники политических реформ должны были увенчать свою победу свержением Сталина. Однако к тому времени авторитет Сталина был настолько велик, что любая открытая попытка свергнуть его была бы самоубийственной для тех, кто бы предпринял его. Поэтому инициаторы репрессий предпочитали на время прикрываться авторитетом Сталина и творить свои злодеяния его именем.


К тому же у организаторов репрессий не было общего лидера. Наличие среди партийных и ведомственных вельмож из различных группировок обострило конфликты между ними, придав им хаотичный и неконтролируемый характер.

Однако эта ситуация могла очень быстро измениться, если бы партийные бонзы заручились безусловной поддержкой НКВД. В это время положение Ежова заметно укрепилось, и он превратился в одного из самых влиятельных людей страны. 16 июля 1937 года город Сулимов был переименован в Ежово-Черкесск, а ведь переименования городов осуществлялись обычно в честь лишь наиболее видных членов Политбюро. Восхваления в его адрес намного превышали то, что допускалось в отношении многих членов Политбюро, за исключением Сталина. На митингах принимались резолюции со здравицами в честь Сталина и Ежова. В газетах постоянно публиковались письма людей, благодаривших Ежова за его деятельность по разоблачению «врагов народа». На октябрьском пленуме ЦК Ежов был избран кандидатом в члены Политбюро.

Демонстрируя возросший авторитет НКВД, 20 декабря 1937 года член Политбюро Микоян выступил с докладом по случаю 20-летия советских органов безопасности на торжественном собрании в Большом театре, посвященном этой дате. Доклад был назван: «Каждый гражданин СССР – сотрудник НКВД». В этом докладе Микоян особо расхваливал наркома внутренних дел. Он сказал: «Ежов создал в НКВД замечательный костяк чекистов, советских разведчиков, изгнав чуждых людей, проникших в НКВД и тормозивших его работу».

Микоян был одним из тех, кто «устроил Сталину фиаско». Вопрос был в том, готовы ли те, кто не поддержал Сталина в Политбюро в октябре, и впредь выступать против него, или же они маневрировали, выжидая удобного момента, чтобы в конечном счете поддержать Сталина.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 24. Сталин переходит в контрнаступление

 
Осенью 1937 года и зимой 1937/38 года массовые репрессии продолжились. К этому времени, как отмечал Леонид Наумов, «местное чекистское руководство практически добилось того, что им разрешили вернуться к цифрам первоначального запроса». Затем эти цифры были ими превышены. Наумов отмечал, что в 1937–1938 годах, «минуя письменные решения Политбюро, репрессировано было более 137 000 по 1-й категории (т. е. расстрел. – Примеч. авт.) и 380 000 по 2-й категории (т. е. ссылка. – Примеч. авт.)… Сложилась практика, не единичные случаи, а именно практика, утверждения лимитов, минуя письменное разрешение Политбюро. В результате почти во всех регионах, которым Центр в июле уменьшил лимиты, местные руководители добились того, что им, в конечном счете, удалось не только выйти на цифры первоначальных запросов, но и увеличить их».

В этой обстановке проходила избирательная кампания по выборам в Верховный Совет СССР. Однако многочисленные свидетельства о первых тайных, равных, прямых и всеобщих выборах в Верховный Совет СССР, состоявшихся 12 декабря 1937 года, не запечатлели проявлений страха или запуганности избирателей. Как уже было сказано выше, подавляющее большинство населения не знало о масштабе репрессий. Этому способствовало то обстоятельство, что подавляющее большинство арестованных составляли те, кто представлял лишь ограниченную часть советского общества.

Несмотря на то, что избирателям был предложен лишь один кандидат, это не было необычным для них. За двадцать лет советской власти избиратели привыкли к голосованию за одного кандидата. Необычность же этих выборов состояла в том, что избирателей, которые приходили на участки для голосования, приглашали заходить в специальные кабинки, где они могли ознакомиться с бюллетенем. Там к их услугам были карандаши, которыми они могли воспользоваться для того, чтобы вычеркнуть фамилию кандидата. Поэтому голосование превращалось во всесоюзный референдум, в ходе которого можно было проголосовать «за» или «против» кандидата от советской власти. На сей раз можно было выразить свою волю тайно.

Следует учесть, что 1937 год был годом завершения второй пятилетки, когда и на бытовом уровне проявились многие позитивные стороны быстрого движения страны вперед. К тому же пропаганда старалась создать праздничную атмосферу перед проведением голосования и во время выборов. По радио звучали песни, написанные специально к выборам. В них звучали бодрые слова:

Мы лучших людей выбираем                                         
 От фабрик, полей и морей!
Мы знаем, кому доверяем
Просторы Отчизны своей!

В начале своего выступления 11 декабря 1937 года на собрании избирателей Сталинского избирательного округа Сталин постарался говорить в духе праздничной атмосферы, в которой шла предвыборная агитация. Поэтому он поздравил собравшихся «с наступающим всенародным праздником, с днем выборов в Верховный Совет Советского Союза… Предстоящие выборы это не просто выборы, товарищи. Это действительно всенародный праздник наших рабочих, наших крестьян, нашей интеллигенции».

В отличие от многочисленных предвыборных речей с проклятиями в адрес «троцкистско-бухаринского отребья» и прочих Сталин не единым словом не упомянул привычных персонажей – Троцкого, Зиновьева, Бухарина и их сторонников. Не сказал они ни слова и о том, что враги пытаются использовать выборы в своих целях. Вместо этого он неожиданно обратил внимание присутствовавших на закрепленное конституцией право избирателей досрочно отозвать своих депутатов, «если они начинают финтить, если они свертывают с дороги, если они забывают о своей зависимости от народа, от избирателей». Сталин давал совет не забывать «об этом праве избирателей», призывал их «следить за своими депутатами, контролировать их и, ежели они вздумают свернуть с правильной дороги, смахнуть их с плеч, потребовать назначения новых выборов. Правительство обязано назначить новые выборы». После того как советская пропаганда многократно объявила, что кандидатами в депутаты выдвинуты «лучшие из лучших людей страны», Сталин объявил о том, что некоторые из депутатов могут оказаться недостойными доверия своих избирателей.

Говоря о том, что избиратели должны «требовать от своих депутатов, если взять из всех возможных требований наиболее элементарные требования», Сталин призвал главным, чтобы депутаты «оставались на посту политических деятелей ленинского типа».

Правда, не было удивительного в том, когда Сталин призвал, чтобы депутаты «были такими же бесстрашными в бою и беспощадными к врагам народа, каким был Ленин». Однако тут же Сталин неожиданно обратил внимание на другое ленинское качество, потребовав, чтобы депутаты «были свободны от всякой паники, от всякого подобия паники, когда дело начинает осложняться и на горизонте вырисовывается какая-нибудь опасность, чтобы они были свободны от всякого подобия паники, как был свободен Ленин». Такое требование звучало актуально, поскольку страна готовилась к неизбежной войне и ждала возможного нападения извне. В то же время этот призыв звучал диссонансом по отношению к многочисленным выступлениям последних месяцев, в которых говорилось об угрозе «внутреннего врага». В них угрозу видели даже в престарелых участницах молитвенных собраний. Сталин же резко осуждал паникерство и объявлял, что паникеры не отвечают «ленинским требованиям».

Сталин требовал, чтобы депутаты были «мудры и неторопливы при решении сложных вопросов, где нужна всесторонняя ориентация и всесторонний учёт всех плюсов и минусов, каким был Ленин». Между тем Сталин стал свидетелем того, какую недальновидность, однобокость, вздорность и поспешность проявляли многие партийные руководители в ходе принятии важнейших политических решений в 1937 году. Было очевидно, что он исходил из того, что не все нынешние партийные деятели обладают способностью мыслить глубоко и диалектически. Было ясно, что Сталин по-прежнему считал, что они нуждались в переобучении и прежде всего в усвоении марксистско-ленинской теории.

Сталин требовал от депутатов, «чтобы они оставались на высоте своих задач, чтобы в своей работе не опускались до уровня политических обывателей». Сталин видел, что сопротивление конституционной реформе оказывают партийные руководители, противопоставившие свои корыстные интересы задачам, стоявшим перед советским народом. Для Сталина было ясно, что мелкие обывательские интересы стали важнее всего для многих партийных деятелей.

Сталин требовал, чтобы депутаты «были такими же ясными и определенными деятелями, как Ленин». События последних месяцев ясно показали ему отсутствие у многих политических деятелей страны теоретической ясности и политической устойчивости. Он видел, как те, кто поддерживал конституционные реформы на словах, вскоре выступили против этих преобразований, извращая исподволь их смысл и содержание. Поэтому он требовал, чтобы депутаты «были так же правдивы и честны, как был Ленин».

Перечислив те качества, которые были присущи Ленину, Сталин поставил вопрос: «Можем ли мы сказать, что все кандидаты в депутаты являются именно такого рода деятелями? Я бы этого не сказал». Получалось, что Сталин сомневался в том, что кандидаты в депутаты на безальтернативных выборах соответствуют ленинским качествам.

Продолжая речь, Сталин дал понять, что он не уверен в том, что будущие депутаты являются политически надежными людьми, а их убеждения прочны. Сталин даже высказал подозрение: нет ли среди них врагов народа. Он сказал: «Всякие бывают люди на свете, всякие бывают деятели на свете. Есть люди, о которых не скажешь, кто он такой, то ли он хорош, то ли он плох, то ли мужественен, то ли трусоват, то ли он за народ, то ли он за врагов народа. Есть такие люди, и есть такие деятели. Они имеются и у нас, среди большевиков. Сами знаете, товарищи, семья не без урода. О таких людях неопределенного типа, о людях, которые напоминают скорее политических обывателей, чем политических деятелей, о людях такого неопределенного, неоформленного типа довольно метко сказал великий русский писатель Гоголь: «Люди, говорит, неопределенные, ни то, ни се, не поймешь, что за люди, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан».

Сталин продолжал: «Я не могу сказать с полной уверенностью, что среди кандидатов в депутаты (я очень извиняюсь перед ними, конечно) и среди наших деятелей не имеется людей, которые, скорее всего, политические обыватели, которые напоминают по своему характеру, по своей физиономии людей такого типа, о которых говорится в народе: “ни Богу свечка, ни чёрту кочерга”. (Смех, аплодисменты.)».

Выступление Сталина свидетельствовало о том, что он не был удовлетворен подбором кандидатов в депутаты и рассчитывал использовать инструмент досрочного отзыва для того, чтобы устранить тех «деятелей», от которых в начале года он собирался избавиться в ходе осуществления переобучения партийных кадров.

В выборах приняло участие 96,8 % избирателей, а за кандидатов блока коммунистов и беспартийных проголосовало 98,6 % из принявших участие в голосовании. Против кандидатов блока коммунистов и беспартийных проголосовало 632 тысячи человек, «то есть меньше одного процента», как было сказано в «Кратком курсе истории партии». Но, если учесть и тех, кто не пошел на выборы, то отказавшихся голосовать за «блок коммунистов и беспартийных» было свыше 3 миллионов избирателей, или почти 3,5 % избирателей.

Ныне не представляется возможным установить зависимость между отказом в поддержке «блоку коммунистов и беспартийных» и арестами. Если учесть, что в 1937 году было репрессировано 779 056 человек, то можно предположить, что на каждого репрессированного приходилось почти четыре избирателя, которые не поддержали выдвинутых кандидатов. Не исключено, что многие люди, в семье которых и среди знакомых которых произошли аресты, голосовали «против» или не пошли на выборы.

Помимо бывших кулаков, белогвардейцев, членов антисоветских партий и священников, а также бывших уголовников, среди которых репрессированные составляли значительную долю или большинство, была еще одна многочисленная группа населения, в которой относительная доля репрессированных была гораздо больше, чем среди населения страны в целом, – это были члены правящей Коммунистической партии. Хотя, как было сказано выше, сведения о том, что 90 % репрессированных были коммунистами, искажают истину более чем в 10 раз, доля арестованных и казненных коммунистов среди членов партии составляла 4,2 %, что было больше чем в 10 раз среди населения в целом (0,4 %). Поэтому среди членов партии, а также их родственников и близких к ним людях о репрессиях знали лучше. Скоро среди них и членов их семей, чем среди основной массы населения, было больше людей, воспринимавших репрессии как личную трагедию. В этой среде складывалось впечатление, что пострадали, прежде всего, члены партии.

Однако пострадали не только те коммунисты, которые были репрессированы. Дело в том, что арест любого коммуниста сопровождался исключениями из партии тех, кто в той или иной степени мог быть обвинен в «утрате политической бдительности» по отношению к арестованному. Во-первых, из партии могли исключить тех трех коммунистов, которые рекомендовали арестованного в партию. Во-вторых, за ними могли последовать секретарь партийной организации и члены партийного бюро. В-третьих, нередко исключали из партии близких друзей и родственников арестованного.

У моей мамы, проживавшей и работавшей в Москве, был арестован брат, живший и работавший в Липецке, и сестра, жившая и работавшая в Рязани. После их арестов маму тут же исключили из партии «за потерю политической бдительности». Ее восстановили в партии лишь через два года.

Порой инициаторами исключений выступали партийные руководители среднего и низшего звена. Они действовали так же, как Хрущев, Икрамов и другие, избавляясь от возможных конкурентов.

Позже, на XVIII съезде ВКП (б), А.А. Жданов привел много примеров подобной деятельности партийных руководителей различного уровня. Он поведал, в частности, о секретаре Иссинского райкома ВКП (б) Калякайкине, который «в течение короткого срока из общего числа парторганизации в 175 человек… исключил из партии 58 человек. Калякайкин делал таким образом: как только он исключал кого-нибудь из партии, то сейчас же ставил вопрос о привлечении к партийной ответственности всех коммунистов, имевших какое-либо отношение к исключенному. Например, по настоянию Калякайкина был исключен из партии Назаров, который затем по требованию райкома был арестован. Пробыл он под арестом около 7 месяцев и за недоказанностью предъявленных ему обвинений был освобожден следственными органами. Но за время нахождения Назарова под арестом за связь с ним были исключены из партии его жена и 7 коммунистов, а также исключены из комсомола 28 комсомольцев, а 10 беспартийных учителей были сняты с работы».

По словам Жданова, некий Прилучный в Архангельской области «написал 142 заявления на коммунистов, и ни одно из них не подтвердилось». Жданов упомянул «группу Напольской», которая «усердно “организовывала” компрометирующие материалы на честных коммунистов, писала на них заявления в НКВД и добивалась избиения честных людей. Этой группой были оклеветаны несколько десятков честных людей». Жданов говорил: «Гладких, бывший секретарь Ровдинского РК ВКП (б) Архангельской области, давал задания каждому коммунисту найти врага народа и предупреждал заранее, что “перегибов от этого никаких не будет”».

Некая Песковская из Ключевого района Актюбинской области организовала, по словам Жданова, «исключение из партии 156 коммунистов, что составляло 64 % партийной организации. В колхозе “Прогресс” этого района была исключена из партии вся партийная организация в составе 13 человек». Жданов приводил слова Кудрявцева, занимавшего руководящую должность «в одной из партийных организаций». Лишь в одном из обкомов партии Украины Кудрявцев «в течение 5–6 дней… разогнал аппарат обкома, снял почти всех заведующих отделами обкома, разогнал 12–15 инструкторов и заменил даже технический аппарат обкома». Затем Кудрявцев «приступил к разгрому горкомов и райкомов. За короткое время» он «снял с работы 15 секретарей и целый ряд работников».

Объясняя, как обнаружить «врага народа», секретарь парткома в Иркутской области Нефедов, по словам Жданова, исходил из следующих признаков: «Первая фигура… если сильно активничает, значит, его проверять надо, наверняка, дорожка ведет к врагу. Вторая фигура, если есть у него “багаж”, тяжелая гиря, то ясно, он будет отставать, гиря ему мешает, учесть тоже надо, проверить, и дорога, видимо, тоже поведет к врагу. И третья фигура, когда найдем человек, который работает не за совесть, а за страх, то наверняка – не прогадаешь, – враг».

Но такая активность не была лишь делом отдельных карьеристов. Многие обкомы, крайкомы и ЦК национальных республик поддерживали принятые решения о массовых исключениях коммунистов. В постановлении январского (1938 г.) пленума ЦК ВКП(б) приводились такие факты: «ЦК КП (б) Азербайджана на одном заседании 6 ноября 1937 года механически подтвердил исключение из партии 279 человек; Сталинградский обком 26 ноября утвердил исключение 69 человек; Новосибирский обком 28 ноября механически подтвердил решения райкомов ВКП (б) об исключении из партии 72 человек; в Орджоникидзевской краевой партийной организации партколлегия КПК при ЦК ВКП (б) отменила, как неправильные и совершенно необоснованные, решения об исключении из партии 101 коммуниста из 160 человек, подавших апелляции; по Новосибирской партийной организации таким же образом пришлось отменить 51 решение из 89; по Ростовской парторганизации отменены 43 решения из 66; по Сталинградской – 58 из 103; по Саратовской – 80 из 134; по Курской парторганизации – 56 из 92; по Винницкой – 164 из 337 и т. д.».

В этом постановлении сообщалось: «Во многих районах Харьковской области под видом “бдительности” имеют место увольнения с работы и отказ в предоставлении работы исключенным из партии и беспартийным работникам. В Змиевском районе в октябре и ноябре 1937 года беспричинно сняты с работы 36 учителей и намечено к увольнению еще 42. В результате в школах сел Тарановка, Замостяжье, Скрыпаевка и других не преподают историю, Конституцию СССР, русский, украинский и иностранные языки».

«В г. Змиеве в средней школе преподавала биологию учительница Журко… В местной газете появилась заметка о ее брате, работающем в г. Изюм, как националисте. Этого оказалось достаточным для увольнения Журко с работы. В связи с увольнением т. Журко было выражено политическое недоверие ее мужу и поднят вопрос также и о его увольнении. При проверке же выяснилось, что заметка о брате Журко оказалась клеветнической и он с работы не снимался».

Порой партийные органы исключали не только за «утрату политической бдительности». «Курский обком ВКП (б) без всякой проверки, заочно исключил из партии и добился ареста члена партии предзавкома Дмитро-Тарановского сахарного завода Иванченковой, приписав ей сознательную контрреволюционную подготовку выступления беспартийного рабочего Кулинченко на предвыборном собрании в Верховный Совет СССР. При проверки установлено, что вся “вина” Иванченковой заключалась в том, что на предвыборном собрании беспартийный рабочий Кулинченко, после того, как рассказал о своей жизни, сбился и забыл назвать фамилию кандидата в депутаты Верховного Совета СССР».

Сообщалось также, что руководство Баррикадного райкома ВКП (б) Сталинграда «исключило из партии и добилось ареста члена партии с 1917 года Мохнаткина, бывшего красного партизана, начальника одного из крупнейших цехов завода “Баррикады” за “антисоветские разговоры”. Как выяснилось в результате проверки, эти “антисоветские разговоры” выражались в том, что т. Мохнаткин в беседе с товарищами высказывал недовольство по поводу бездушного отношения сельсовета к детям павшего в бою с белыми в годы гражданской войны командира партизанского отряда, в котором Мохнаткин был помощником командира. Тов. Мохнаткин восстановлен в правах члена партии только после вмешательства КПК при ЦК ВКП (б)».

В то время, по словам Г.М. Маленкова, которые запечатлел в своих воспоминаниях его сын Андрей, «аппарат ЦК был буквально завален анонимными и подписанными доносами на руководителей всех рангов, письмами и апелляциями тех, кто был отстранен, письмами на доносителей. Во всем этом море информации и дезинформации было очень нелегко установить правоту или неправоту авторов писем». Хотя многие авторы вспоминают активное участие Г.М. Маленкова в разгромах областных партийных организаций в 1937 году, его сын А.Г. Маленков в своих воспоминаниях утверждает, что отец, занимавший тогда пост заведующего отделом руководящих партийных кадров ЦК, на каком-то этапе осознал губительность происходивших репрессий для судеб партии и страны. Он стал собирать соответствующую информацию для подготовки докладной записки, которую затем представил лично Сталину.

К концу 1937 года большому числу людей становилось ясно, что разгул репрессий наносит огромный урон правящей партии. В отличие от социальных и политических групп, в наибольшей степени пострадавших от репрессий, но не имевших больших возможностей сообщить о своих бедах власть имущим, многие друзья, близкие и родные коммунистов, их товарищи по работе писали письма, телеграфировали, звонили по телефону, сообщая о случившемся влиятельным лицам и пытаясь добиться пересмотра решений об их арестах.

Между тем число исключенных из партии быстро приближалось к половине всего членского состава партии. Как ни возмущался Сталин тем, что партийные руководители и НКВД вопиющим образом проигнорировали его призывы к терпимости по отношению к классовым врагам и его требование о проведении выборов на альтернативной основе, ему и его сторонникам невозможно было выступить в защиту бывших кулаков, белогвардейцев и священников без того, чтобы не получить обвинение в классовой измене. Но теперь организаторы репрессий вопиющим образом попирали резкие осуждения Сталиным чисток и его заявление о том, что организаторы массовых исключений лили воду на мельницу троцкистов. Попирался и лозунг Сталина «кадры решают всё», и его призыв заботиться о людях, выдвигать новые кадры. Более того, масштабы исключений и арестов среди членов партии значительно превзошли те чистки, которые были осуждены Сталиным. Теперь шла речь о том, что развязанные летом 1937 года репрессии грозили уничтожить партию.

О том, что репрессии, развязанные Эйхе, Хрущевым, Варейкисом и другими, ударили по партии, свидетельствовало об их политической недальновидности. Неожиданно для себя организаторы репрессий своими действиями дали мощный козырь в руки Сталину. Сталин не мог не выступить самым решительным образом в защиту членов партии и обрушиться на тех, кто наносил партии роковые удары.


На основе анализа писем, поступивших в ЦК, и впечатлений от своих инспекционных поездок по стране, Маленков по поручению Сталина выступил на январском (1938) пленуме ЦК с докладом «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии и формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП (б) и о мерах по устранению этих недостатков». В принятом по этому докладу постановлении цитировалось решение февральско-мартовского пленума ЦК, в котором говорилось: «Осудить практику формального и бездушно-бюрократического отношения к судьбе отдельных членов партии, об исключении из партии членов партии, или о восстановлении исключенных из партии. Обязать партийные организации проявлять максимум осторожности и товарищеской заботы при решении вопроса об исключении из партии или о восстановлении исключенных из партии в правах членов партии». Таким образом, руководство возвращало партию к тому рубежу, который был утрачен ею после принятия «лимитов» на высылки и расстрелы.

В постановлении приводились примеры того, как исключали людей за то, что их родственники или знакомые были объявлены контрреволюционерами, сообщалось о случаях, когда в течение одного дня различные обкомы исключали десятки, а то и сотни из партии.

Объясняя причины этих исключений, постановление утверждало, что «еще не вскрыты и не разоблачены отдельные карьеристы-коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающихся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий членов партии».

Более того, утверждалось, что «многие наши парторганизации и их руководители до сих пор не сумели разглядеть и разоблачить искусно замаскированного врага, старающегося криками о бдительности замаскировать свою враждебность и сохраниться в рядах партии – это во-первых, – и во-вторых, стремящегося путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры, посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах»
.

В то же время в постановлении использовалась риторика последнего времени о необходимости разоблачать тайных врагов. Правда, теперь главным объектом разоблачений становился «замаскированный враг – злейший провокатор», который «обычно громче всех кричит о бдительности, спешит как можно больше “разоблачить” и всё это делает с целью скрыть свои собственные преступления перед партией и отвлечь внимание партийной организации от разоблачения действительных врагов народа…

Такой замаскированный враг – гнусный двурушник – всячески стремится создать в парторганизациях обстановку излишней подозрительности, при которой каждого члена партии, выступившего в защиту другого коммуниста, оклеветанного кем-либо, немедленно обвиняют в отсутствии бдительности и в связях с врагами народа».

Такой замаскированный враг – подлый провокатор – в тех случаях, когда парторганизация начинает проверять поданное на коммуниста заявление, всячески создает провокационную обстановку для этой проверки, сеет вокруг коммуниста атмосферу политического недоверия и тем самым, вместо объективного разбора дела, организует на него поток новых заявлений».

В постановлении был поставлен риторический вопрос: «Чем объяснить, что наши партийные организации до сих пор не разоблачили и не заклеймили не только карьеристов-коммунистов, старающихся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, но и замаскированных врагов внутри партии, старающихся криками о бдительности скрыть свою враждебность и сохраниться в партии, старающихся путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры и посеять излишнюю подозрительность в наших рядах?»

Ответ звучал в духе заявления Сталина, сделанном почти год назад на февральско-мартовском пленуме ЦК, когда он говорил о «бесчеловечности, бюрократическом бездушии в отношении судеб отдельных членов партии», проявленных в ходе партийных чисток. Теперь постановление утверждало: «Объясняется это преступно-легкомысленным отношением к судьбе членов партии».

Постановление утверждало, что «многие партийные руководители оказались политически-близорукими делягами, позволили врагам народа и карьеристам обойти себя и легкомысленно отдали на откуп второстепенным работникам разрешение вопросов, касающихся судеб членов партии, преступно устранившись от руководства этим делом».

Свидетельством того, что теперь преследованиям могут быть подвергнуты партийные руководители, которые проявляли «преступно-легкомысленное отношение к судьбе членов партии», стало решение относительно кандидата в члены Политбюро П.П. Постышева. Человек, которого Хрущев в своем докладе на ХХ съезде изобразил как жертву сталинского произвола, на самом деле давно зарекомендовал себя как инициатор жестоких расправ. Еще в 1930-х годах Постышев возглавил репрессии против украинской интеллигенции и партийных руководителей Украины. Уже в то время по приказам Постышева были арестованы все секретари обкомов и большинство секретарей райкомов. Возглавив Куйбышевскую организацию, Постышев в своем выступлении на областной партконференции 10 июня 1937 года осудил «бездеятельность многих партийных организаций» в борьбе против «врагов народа». Вскоре Постышев представил требования на расстрелы 1000 человек и ссылки 4000 человек. При нем были арестованы 110 секретарей райкомов партии. На январском пленуме 1938 года за разгром куйбышевской партийной организацией Постышев был выведен из состава ЦК. 21 февраля Постышев был арестован.

В то же время критике не были подвергнуты органы НКВД и их деятельность. Когда же речь шла об «арестованной троцкистке Горской органами НКВД», не было выражено сомнений в справедливости такого ареста. Фразы о том, что надо «уметь разоблачить врага, как бы хитер и изворотлив он ни был, в какую бы тогу он ни рядился», повторяли то, к чему призывали газеты, прославлявшие органы НКВД и Ежова. В постановлении приводились примеры того, как НКВД не находил «никаких оснований для ареста… исключенных из партии».

Постановление фактически противопоставляло «хорошую» работу НКВД «плохой» работе парторганизаций. Таким образом, был вбит клин между организаторами репрессий из партийных органов и наркоматом внутренних дел. Более того, НКВД использовался для нанесения ударов по организаторам репрессий. При этом арестам подвергались лица, занимавшие высокие посты. 29 апреля 1938 года был арестован тот, кто первым предложил начать массовые репрессии, – кандидат в члены Политбюро Р.И. Эйхе. Казалось бы, после этого репрессии должны были прекратиться. Однако этого не случилось.


Инерция репрессий оказалась слишком велика. Миллионов советских людей, уверовавших в засилье иностранных шпионов и диверсантов, нелегко было переубедить в обратном. Но главным препятствием на пути прекращения репрессий стал аппарат НКВД, раз и навсегда включенный на программу поиска «тайных врагов». Верный своей привычке, которую в свое время обнаружил его бывший начальник Москвин, Ежов «не умел останавливаться». Вместе с ним, словно чудовищный Голем, НКВД продолжал двигаться вперед, сокрушая всё на своем пути.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 25. Голем продолжает шествовать по стране

О том, что массовые репрессии продолжались в 1938 году, свидетельствовали, в частности, события на Украине. 3 мая 1938 года был арестован бывший генеральный секретарь ЦК КП (б) Украины и член Политбюро ЦК ВКП(Б) С.В. Косиор. Почти за четыре месяца до своего ареста Косиор был назначен заместителем председателя Совнаркома СССР. На место же партийного руководителя Украины был направлен Н.С. Хрущев, который на январском пленуме ЦК был избран кандидатом в члены Политбюро.

Ориентируясь на восходившую звезду в руководстве партии, Хрущев обратился к Маленкову за помощью при формировании своего окружения в Киеве. Хрущев вспоминал: «Я попросил Маленкова подобрать мне нескольких украинцев из Московской партийной организации (там их было много) или из аппарата Центрального комитета партии. Это было необходимо, потому что мне сказали, что на Украине из-за арестов сейчас нет ни одного председателя облисполкома и даже председателя Совнаркома (есть его первый заместитель), нет заведующих отделами обкомов и горкомов партии, а в ЦК КП (б) У – ни одного заведующего отделом. Стали подбирать второго секретаря. Вторым секретарем Маленков назвал товарища Бурмистенко. Бурмистенко являлся заместителем Маленкова, который руководил тогда кадрами ЦК ВКП (б). Бурмистенко я знал мало. Познакомился. Он произвел на меня очень хорошее впечатление, мы сошлись характерами. Я дал Бурмистенко поручение подобрать людей, которых можно было бы взять с собой, человек 15–20». (Хрущев лукавил. Кадровый вакуум был создан после его пребывания на Украине. Он же стремился собрать вокруг себя команду, которая должна была заменить высших деятелей в украинском руководстве).

Хотя впоследствии Хрущев постарался создать впечатление, что с его приходом к власти на Украине репрессии прекратились, на самом деле они развернулись с новой силой. Еще до ареста Косиора Хрущев активно начал преследовать тех, кого считали «людьми Косиора». Арестованных обвиняли в шпионаже в пользу Германии и Польши. Позже Хрущев в своих воспоминаниях писал: «В каждом человеке польской национальности усматривали агента Пилсудского или провокатора». Хрущев умалчивал о своей роли в «разоблачении» мнимых польских шпионов.


В справке комиссии Политбюро 1988 года говорилось: «Лично Хрущевым были санкционированы репрессии в отношении нескольких сот человек… Летом 1938 года с санкции Хрущева была арестована большая группа руководящих работников партийных, советских, хозяйственных органов и в их числе заместители председателя Совнаркома УССР, наркомы, заместители наркомов, секретари областных комитетов партии. Все они были осуждены к высшей мере наказания и длительным срокам заключения».

Американский историк Уильям Таубмэн констатирует, что вскоре после приезда Хрущева в Киев были арестованы все члены Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК Компартии Украины. Все украинское правительство было смещено, все партийные руководители областей и их заместители были отправлены в отставку, сняты все руководители военных округов РККА. Из 86 членов ЦК, избранных в июне 1938 года, только трое уцелело через год.

Главным помощником Хрущева в осуществлении репрессий стал новый нарком внутренних дел УССР Успенский. П. Судоплатов подчеркивал, что Хрущев «взял с собой на Украину» Успенского «в качестве главы НКВД. В Москве он возглавлял управление НКВД по городу и области, и работал непосредственно под началом Хрущева… Успенский несет ответственность за массовые пытки и репрессии, а что касается Хрущева, то он был одним из немногих членов Политбюро, кто лично участвовал вместе с Успенским в допросах арестованных».


Успенского наставлял и Ежов. Вскоре после назначения Успенского в Киев туда прибыл Ежов, который дал ему санкцию на арест 36 тысяч человек с указанием решить их судьбу во внесудебном порядке – постановлением тройки, в которую помимо Успенского и прокурора Украины входил Н.С. Хрущев.

В 1938 году, то есть в первый год пребывания Хрущева на первом посту на Украине, в республике по политическим мотивам было арестовано 106 119 человек. Всего с 1938 по 1940 год там было арестовано 165 565 человек. Однако далеко не все аресты, которые требовал Хрущев, были санкционированы в Москве. В 1938 году Хрущев послал жалобу Сталину: «Украина ежемесячно посылает 17–18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает не более 2–3 тысяч. Прошу принять срочные меры».

То, что происходило на Украине, не ограничивалось этой республикой. И это означало, что массовые репрессии, начатые во второй половине 1937 года, продолжились и в следующем, 1938 году, хотя и в несколько меньшем масштабе. Руководство НКВД было уверено в прочности своего положения.

О том, что после январского пленума НКВД лишь несколько изменил направление репрессий, свидетельствовало выступление Ежова в феврале 1938 года в Киеве. Он говорил: «У вас взяты на учет исключенные из партии. Признак – исключение из партии – еще не говорит о необходимости чекистского репрессирования. Это не является признаком необходимости репрессировать. У нас в законе такого нет».

Хотя январский пленум ЦК выразил доверие НКВД, его решения, по словам Наумова, «могли заставить» чекистов «усомниться в том, что курс на продолжение репрессий продолжится». Однако Ежов дал понять, что к НКВД решения пленума не относятся. Он предложил самим руководителям региональных управлений высказаться, «надо ли операцию продолжать, потому что тройки пока что существуют и люди постреливают на местах».

Хотя НКВД стало проявлять некоторую сдержанность в арестах исключенных из партии, «подозрительные» беспартийные по-прежнему были объектами их охоты. Как и прежде, для руководства НКВД вина служителей религиозного культа, а также церковных активистов различных конфессий была самоочевидна. Так, в своем выступлении в Киеве в феврале 1938 года Ежов говорил: «Кто-то из товарищей мне докладывал, когда они начали новый учет проводить, то оказалось, что у него живыми еще ходят 7 или 8 архимандритов, работают на работе 20 или 25 архимандритов, потом всяких монахов до чертиков. Все это что показывает? Почему этих людей не перестреляли давно? Это же все-таки не что-нибудь такое, как говорится, а архимандрит все-таки. (Смех.) Это же организаторы, завтра они начнут что-то затевать». Слова наркома воспринимались как руководство к действию.

Очередным свидетельством огромной роли НКВД стал очередной процесс, открывшийся 2 марта 1938 года в Москве по делу так называемого «антисоветского правотроцкистского блока». На скамье подсудимых находились бывшие члены Политбюро Н.И. Бухарин и А.И. Рыков. С ними рядом находился Г.Г. Ягода, который был наркомом внутренних дел в августе 1936 года, когда было впервые объявлено о наличии связей у Зиновьева и Каменева с Бухариным и Рыковым. Правда, расследование по делу «правых» началось уже при Ежове, который на декабрьском пленуме 1936 года приводил доказательства виновности Бухарина и Рыкова, но Сталин тогда признал их недостаточными. Позже Сталин сам присутствовал на очных ставках бывших «правых» с Бухариным, словно проверяя достоверность доказательств Ежова. Теперь, после следствия, длившегося более года, вина Бухарина и Рыкова считалась доказанной.

Рядом с ними сидели бывшие наркомы М.А. Чернов, А.П. Розенгольц, Г.Ф. Гринько, бывший полпред в Германии Н.Н. Крестинский, бывший руководитель Украины Х.Г. Раковский, бывший секретарь МГК И.А. Зеленский. Тут же оказались и те, кто в июле 1937 года требовал арестов и высылок тысяч людей: В.Ф. Шарангович и А. Икрамов. Вместе с ними на скамье подсудимых сидел и жертва обвинения Икрамова – Ф. Ходжаев.

На скамье находились врачи и другие лица, обвиненные в убийстве Максима Горького,
В.Р. Менжинского, В.В. Куйбышева: Л.Г. Левин, Д.Д. Плетнев, П.П. Буланов, П.П. Крючков,
В.А. Максимов-Диковский.

Среди подсудимых были и малозначительные фигуры (В.И. Иванов, С.А. Бессонов, П.Т. Зубарев, И.Н. Казаков). Защищали подсудимых опять И.Д. Брауде и Н.В. Коммодов. Государственным обвинителем опять был прокурор СССР А.Я. Вышинский.

На первом заседании суда Н.Н. Крестинский категорически отказался признать себя виновным. Однако на следующий день он отказался от своих слов. В остальном же процесс шел по заведенному порядку. Присутствовавший на процессе посол США Дэвис решительно отвергал версию об инсценированности процесса. Он сказал, что для постановки такого процесса потребовался бы талант Шекспира.

Как и в ходе предшествующих процессов, дело «антисоветского правотроцкистского блока» разбиралось в Октябрьском зале Дома союзов. Изображенные на стенах этого помещения процессии радостного древнегреческого праздника выглядели резким контрастом с содержанием выступлений обвинителя, свидетелей и подсудимых об убийствах, терактах и других преступлениях. Праздник жизни проходил мимо обреченных на казнь подсудимых. За стенами же Дома союзов, как и во время других подобных процессов, проходили массовые митинги и собрания, участники которых требовали смертной казни для всех участников процесса.

Участники митинга кубанских «казаков-колхозников» Штейнгартовского района Краснодарского края в своей резолюции, принятой 3 марта 1938 года, заявляли: «Выражаем ненависть врагам народа, которые хотят самых свободных людей в мире превратить в рабов капитализма. Выражаем возмущение и негодование по поводу подлых дел изменников нашей Родины – Бухарина, Рыкова, Ягоды, Чернова и прочей мрази». На митинге рабочих московской фабрики имени Парижской Коммуны требовали: «Уничтожить убийц всех до единого. Расстрел всей банды – таков наш приговор, таков приговор советского народа».

13 марта все обвиняемые были приговорены к смертной казни, за исключением Плетнева, Раковского и Бессонова. (Они были приговорены к тюремному заключению на сроки от 15 до 20 лет.)

В ходе процесса и после него постоянно звучали восхваления в адрес НКВД и лично Ежова. В резолюции общезаводского митинга Минского вагоноремонтного завода говорилось: «Славные органы НКВД – верный страж пролетарской диктатуры, под руководством товарища Н.И. Ежова – разгромили гнездо фашистских шпионов». 12 500 рабочих, служащих и инженерно-технических работников Харьковского электромеханического и турбогенераторного завода имени Сталина заявляли: «Славная советская разведка, руководимая сталинским наркомом Н.И. Ежовым, опирающаяся на многомиллионные массы советского народа сотрет с лица земли всех, кто попытается поднять свою грязную лапу на рабочих и крестьян, на их дорогих руководителей». Резолюция собрания сотрудников Всесоюзного института экспериментальной медицины имени Горького завершалась призывами: «Смерть врагам народа! Да здравствует славный руководитель советской разведки товарищ Ежов!» Такие резолюции постоянно публиковались в газетах страны в ходе процесса.

Даже апрельский номер «Мурзилки» за 1938 год открывался передовой статьей: «Да здравствует советская разведка!» Она начиналась словами: «Ребята! Наши славные чекисты во главе с Николаем Ивановичем Ежовым, народным комиссаром внутренних дел, разоблачили еще одно змеиное гнездо врагов советского народа». Статья завершалась стихами казахского акына Джамбула Джабаева:

…Враги нашей жизни,
враги миллионов,
— Ползли к нам троцкистские банды шпионов,
Бухаринцы, хитрые змеи болот,
Националистов озлобленный сброд,
Они ликовали, неся нам оковы,
Но звери попались в капканы Ежова.
Великого Сталина преданный друг,
Ежов разорвал их предательский круг.
Раскрыта змеиная, вражья порода
Глазами Ежова – глазами народа.
Всех змей ядовитых Ежов подстерег
И выкурил гадов из нор и берлог.
Разгромлена вся скорпионья порода
Руками Ежова – руками народа.

Хотя Ежов всё еще оставался кандидатом в члены Политбюро и занимал девятое место в иерархии высших руководителей Советской страны следом за семью тогдашними членами Политбюро и кандидатом в члены Политбюро А.А. Ждановым, в резолюциях массовых митингов и собраний его имя звучало рядом с именем Сталина. Поэтому его назначение 9 апреля 1938 года на пост наркома водного транспорта СССР при сохранении прежней должности не вызвало ни у кого подозрений в том, что готовится почва к его падению. Практика совместительства была широко распространена в это время.?

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 26. Заговор руководства НКВД и его провал

В то же время соратники Ежова осознавали, что курс на массовые репрессии зашел в тупик. За падением Постышева, Эйхе, Косиора и многих других инициаторов и проводников этого курса могли последовать резкие перемены по отношению к деятельности НКВД. Несмотря на то, что постановление январского пленума 1938 года не затронуло НКВД, оно насторожило бывшего видного работника ОГПУ Ефима Георгиевича Евдокимова, занимавшего в это время пост первого секретаря Ростовского обкома партии и сохранявшего близкие связи с другими бывшими работниками ОГПУ Северного Кавказа. «Северокавказцы» занимали ведущие позиции в руководстве НКВД СССР.

Позже, на следствии, Фриновский говорил, что во время заседаний январского пленума на даче у Ежова состоялась беседа, в которой участвовали «северокавказцы». Один из них, Евдокимов, выразил опасения, что, мол, «подбираются и под нас».

Логика борьбы толкала Евдокимова, Фриновского, а также ряд ведущих работников НКВД к столкновению со Сталиным прежде, чем он нанесет удар по тем, кто был активными проводниками политики Эйхе и других секретарей местных партийных организаций. В отличие от репрессированных в 1937–1938 годах партийных руководителей руководители НКВД были сплоченной группой, и они обладали мощными рычагами силовых структур. Наумов пишет: «Убежден, что ни Фриновский, ни Евдокимов, ни Бельский, ни Берман не стали бы ждать, как их уничтожат». Поэтому среди ведущих работников НКВД возникала мысль о том, что Ежов должен сместить Сталина. Жена ответственного работника НКВД Агнесса Миронова в дневнике писала: «Нам казалось, что Ежов поднялся даже выше Сталина». Комментируя эти слова, Л. Наумов писал: «Мысли эти, судя по тексту мемуаров, относятся где-то к середине 1938 года. А вот кто это “мы”, у которых такие мысли? Судя по тексту мемуаров Мироновой, общалась она тогда только с членами своей семьи, с братом С. Миронова – разведчиком Давидом Королем и его семьей Фриновских».

Если продолжить сравнение с миром фантастических искусственных чудовищ, то можно сказать, что Голем, который не мог самостоятельно мыслить, превращался во взбунтовавшегося Франкенштейна, который мог погубить тех, кто изначально контролировал его действия. Выступление руководства НКВД в защиту своих интересов могло погубить страну.

Однако слабым звеном в планах заговорщиков оказался сам Ежов. Авиаконструктор А.С. Яковлев вспоминал, как Сталин позже возмущался поведением Ежова: «Звонишь в наркомат – уехал в ЦК, звонишь в ЦК – уехал в наркомат, посылаешь на квартиру – вдребезги пьяный валяется». Поэтому планы по смещению Сталина стали разрабатывать люди из ближайшего окружения Ежова: Фриновский, Евдокимов, Берман, Бельский и другие.

На основе собранных им данных Леонид Наумов пришел к таким выводам: «Весной 1938 года деятельность руководства НКВД вышла из-под контроля Сталина. В политических реалиях СССР 1930-х гг. это означает “заговор”». Говоря об особо активной заговорщической роли «северокавказцев», Наумов писал: «В июле – августе 1938 года “северокавказцы” (Евдокимов, Фриновский, их сторонники) имели реальную возможность придти к власти… “Северокавказцы” не просто контролировали ГУГБ и часть регионов страны… “Северокавказцы” контролировали отдел охраны и спецотдел и могли ликвидировать вождя (да и других членов Политбюро) практически без труда. Они не сделали это просто потому, что еще не поняли, что это надо сделать – “сейчас или никогда”… Они не сделали этого, прежде всего, потому, что не поняли, что “момент настал”. Так “Голем”, или новый “Франкенштейн” восстал против тех, чью власть до сих пор он признавал. Руководство НКВД готовилось нанести удар по Сталину».

В течение месяца Фриновский фактически возглавлял НКВД, так как Ежов занимался в основном новыми для него делами наркомата вод-ного транспорта. В это время Фриновский проявил большой интерес к лаборатории, где изготовлялся яд, способный имитировать смерть от сердечного приступа. Наумов пишет: «Если бы “северокавказец” Алехин, у которого, собственно, и хранились ключи от шкафа с ядами, по инициативе “северокавказца” Фриновского передал бы яд начальнику охраны Сталина “северокавказцу” Дагину, то у последнего были бы все возможности организовать смерть вождя “как бы от сердечного приступа”. Минуя посредничество Фриновского, и Алехин, и Дагин действовать возможно, побоялись бы…

Но в июле – августе 1938 года Фриновский организовать покушение не мог – он очень своевременно для Сталина был на Дальнем Востоке. Когда же 25 августа он вернулся в Москву, то узнал, что его переводят из НКВД и заменяют Берией. А Берия, приехав в начале сентября в Москву, первым делом уже 13 сентября арестовал именно Алехина».

Отзыву Фриновского на Дальний Восток и резкой перемене отношения Сталина и его соратников к руководству НКВД способствовало чрезвычайное происшествие в работе наркомата в этом стратегически важном регионе СССР, который постоянно был в центре внимания советского правительства. С 31 июля 1937 года Управление НКВД по Дальнему Востоку возглавлял Г.С. Люшков. С ним приехала целая команда новых сотрудников Управления из Ростова-на-Дону, где до этого работал Люшков.

Судьба Люшкова до июня 1938 года, во многом типичная для видных работников НКВД тех лет, подробно описана в книге М. Тумшиса и А. Папчинского «1937. Большая чистка. НКВД против ЧК». Сын одесского портного Генрих Самойлович Люшков уже в 20 лет, в 1920 году, стал работником Одесского ЧК. Проработав в пограничных отрядах и местных органах ГПУ, Люшков с мая 1930 года возглавил Секретный отдел ГПУ УССР, а уже через год был переведен в Москву, где работал в руководстве Секретно-политического отдела НКВД СССР. В августе 1936 года Люшков был послан в Азово-Черноморский край и был назначен начальником местного Управления НКВД. Он пребывал на этом посту до июля 1937 года.

В своем письме Сталину от 8 сентября 1937 года возглавлявший тогда Дальневосточный край И.М. Варейкис восхищался деятельностью нового местного руководителя НКВД: «После приезда в край… Люшкова было вскрыто и установлено, что активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас. Участником заговора является также его первый заместитель – скрытый троцкист Западный. Второй заместитель Барминский (он также начальник особого сектора ОКДВА) оказался японским шпионом. Арестованы как японские шпионы и участники заговора: Винзель – начальник НКВД во Владивостоке, Давыдов – начальник НКВД Амурской области (г. Благовещенск). Входил в состав правотроцкистской организации Пряхин – начальник НКВД Уссурийской области, Богданов – начальник политического управления пограничных войск и значительная часть других чекистов».

Как отмечали М. Тумшис и А. Папчинский, «лишь за август 1937 года Люшков и его “коллеги” из Ростова-на-Дону арестовали более 20 руководящих сотрудников краевого управления НКВД. Неприязнь Люшкова вызвала у него также работа крайкома и самого Варейкиса. Люшков сообщал в Москву 19 сентября 1937 года: “Вообще не чувствуется, что крайком ВКП(б) активно включался сам и мобилизовал парторганизации на активное разоблачение врагов или подхватывал проводимые УНКВД аресты для выявления всех связей. Во всем этом имеет значение стиль работы самого Варейкиса, мало соответствующего обстановке Дальневосточного края – слишком много заботы о себе и своем отдыхе”». 10 октября Варейкис был арестован.

К этому времени в Дальневосточном крае (ДВК) под руководством Люшкова развернулись массовые репрессии. В книге М. Тумшиса и А. Папчинского сказано, что «всего по существовавшим “лимитам” в ДВК планировалось осудить решением тройки 2000 человек по 1-категории (то есть приговорить к расстрелу. – Примеч. авт.) и 4000 человек по 2-й категории (приговорить к высылке. – Примеч. авт.)». Но эти «лимиты» были вскоре исчерпаны и получены новые: 25 000 по 1-й категории и 11 000 по 2-й категории. Люшковым был инициирован масштабный удар по “людской базе” иностранных разведок. В крае были арестованы сотни и тысячи агентов иностранных разведок (германской, английской, польской и японской). По оперативным документам УНКВД по ДВК, завизированным лично Люшковым, выходило, что отдельные бывшие военные, советские и партийные работники «…профессионально занимались шпионажем в пользу Японии чуть ли не с детства, безнаказанно осуществляя свою нелегальную деятельность еще при царском режиме».

Как свидетельствовал позже, после ареста, его заместитель Г.М. Осинин-Винницкий: «Люшков дал установку во всех делах находить массовые связи с японцами и не было ни одного арестованного, который не давал бы показаний о связях с японцами. Люшков прямо мне сказал, что Каган (первый заместитель начальника УНКВД по ДВК. – Примеч. авт.) предложил ему эту “линию” с тем, чтобы показать Москве, что громят здесь крепко японские связи. Ряд арестов начали производить почти без всяких материалов, причем Люшков дал установку брать преимущественно коммунистов и специалистов… По указанию Люшкова мы дезинформировали Москву фальсифицированными показаниями о всевозможных “планах” японцев».

Позже, в 1955 году, бывший сотрудник УНКВД Г.А. Марин сообщал: «С приездом в Хабаровск Люшкова… началась полоса массовых арестов, всякого рода операций (так называемые польская, латышская, харбинская и др.), началась активизация допросов арестованных за счет применения к ним незаконных методов ведения следствия. Избиение арестованных стало обычным явлением. Если раньше для этого требовалось получить санкцию руководства, то теперь арестованных избивали без этих формальностей».

Одновременно Люшков активно выполнял постановление СНК СССР от 21 августа 1937 года о выселении корейского населения из приграничных районов в Среднюю Азию и Казахстан. На первом этапе, начавшемся 5 сентября, было выселено 74 тысячи. Всего же выселению было подвергнуто около 102 тысяч корейцев. Как указывают М. Тумшис и А. Папчинский, «одновременно с выселением шли и массовые аресты “подозрительных элементов” среди корейского и китайского населения Дальнего Востока. Всего в крае органы НКВД арестовали свыше 2,5 тысячи корейцев и 11 тысяч китайцев».

Люшков был на хорошем счету у Ежова. М. Тумшис и А. Папчинский отмечали, что на январском совещании 1938 года в НКВД Н.И. Ежов высоко оценил работу Люшкова, заявив, что на Дальнем Востоке было репрессировано 70 тысяч «врагов народа», и это был один из самых высоких показателей в стране.

В ходе предвыборной кампании 1937 года Люшков был выдвинут кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР М. Тумшис и А. Папчинский писали: «С этого дня Люшков стал политической фигурой краевого масштаба: его фотографии и хвалебные статьи о нем появляются в газетах, он неизменно включается в состав “почетных президиумов”, стоит на трибуне с Блюхером и Стацевичем, принимая ноябрьский парад войск Хабаровского гарнизона».

Весной 1938 года Люшков был занят подготовкой дела о «Дальневосточном параллельном троцкистском центре». К тому же в мае по приказу Люшкова в УНКВД по Приморской области было арестовано 25 сотрудников НКВД по обвинению в заговоре. Однако в апреле 1938 года положение Люшкова оказалось под угрозой. В связи с переменами в руководстве Украины Успенский, о котором шла речь выше, был назначен наркомом внутренних дел УССР вместо старого покровителя Люшкова – Г.М. Леплевского. 26 апреля 1938 года Леплевский был арестован. Хотя во время следствия Леплевский не дал показаний против Люшкова, он обвинил в том, что два заместителя Люшкова по УНКВД ДКВ, М.А. Каган и Г.М. Осинин-Винницкий, были участниками заговора в НКВД Украины.

Тут выяснилось, что М.А. Каган укрывал у себя на дому бежавшего из тюрьмы своего брата, обвиненного в участии в троцкистской подпольной организации. Еще до ареста Леплевского заместитель наркома внутренних дел М.П. Фриновский направил в Хабаровск телеграмму: «связи назначением Кагана другой край срочно откомандировать его наше распоряжение». Как пишут М. Тумшис и А. Папчинский, «заподозривший что-то недоброе Люшков попросил его позвонить из Москвы в Хабаровск и сообщить о причинах вызова. Обещанного Каганом звонка Люшков не дождался: тот прямо по прибытии в столицу был арестован».

26 мая сам Люшков получил телеграмму, в которой сообщалось о решении Политбюро «освободить тов. Люшкова Г.С. от работы начальника УНКВД Дальневосточного края, с отзывом для работы в центральном аппарате НКВД СССР». Вскоре последовала и телеграмма от Ежова: «Учтите, что в ближайшее время, в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД, предлагаем вас использовать центральном аппарате. Подбираем Вам замену. Сообщите Ваше отношение к этому делу».

Люшков ответил: «Считаю за честь работать Вашим непосредственным большевистским руководством. Благодарю за оказанное доверие. Жду приказаний».

Но вместо немедленного отъезда в Москву Люшков отправился в служебную командировку в Приморскую область. 9 июня он вместе с небольшой группой сотрудников УНКВД выехал в г. Ворошиловск, чтобы проинспектировать 58-й пограничный отряд НКВД. 11 июня он прибыл в поселок Славянка для знакомства с 59-м погранотрядом НКВД. Позднее Люшков признал: он знал, что этот пограничный участок слабо охранялся.

В книге М. Тумшиса и А. Папчинского сказано: «Выбрав место перехода, он заявил своим подчиненным, что прибыл в приграничную зону для встречи с важным закордонным агентом НКВД. Тот должен был выйти на участок советской границы с сопредельной стороны (из Маньчжоу-Го). Встреча проводится по личному распоряжению наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова, советский информатор хорошо владеет русским языком, а потому переводчик при встрече не требуется. К тому же агент является настолько серьезной фигурой, что встреча с ним должна проходить без свидетелей. Люшков собирался передать агенту деньги на оперативные расходы (примерно 4000 маньчжурских гоби). В ночь на 13 июня 1938 года он ушел на встречу… и исчез».

О дальнейшей судьбе Люшкова стало известно лишь после разгрома Квантунской дивизии в 1945 году. После задержания на границе японским патрулем Люшков был допрошен. Вскоре он стал сотрудничать с японской военной разведкой. Американский историк А.Д. Кукс утверждал, что Люшков представил японцам сведения о советской разведывательной резидентуре в Харбине, о расположении семи станций радиоперехвата и штабов армейских корпусов и дивизий, авиационных бригад, укрепрайонов ОКДВА, войск НКВД, баз Тихоокеанского флота. Сообщил японцам Люшков и о численности советских войск на Дальнем Востоке.

Бывший офицер 5-го отдела Генерального штаба Японии Коидзуми Коитиро позже признал: «Сведения, которые сообщил Люшков, были для нас исключительно ценными. В наши руки попала информация о вооруженных силах Советского Союза на Дальнем Востоке, их дислокации, строительстве оборонительных сооружений, о важнейших крепостях». Известно, что вскоре на основе данных, полученных от Люшкова, японские войска предприняли нападение на советскую границу в районе озера Хасан.

В то время как НКВД «обнаруживало» тысячи мнимых шпионов Японии, Германии, Польши и других государств, в руководстве наркомата работал человек, который добровольно стал сотрудничать с японской военной разведкой. Еще не зная о том огромном уроне, который нанес Люшков своим побегом и сотрудничеством с японской военщиной, в Кремле решили, что бегство работника НКВД такого ранга к врагам Советской страны свидетельствовало о крайней ненадежности наркомата и его сотрудников. Впоследствии Ежов говорил, что недоверие Сталина к НКВД возникло после побега Люшкова.

Теперь над руководителями НКВД сгустились тучи, а поэтому они ускорили разработку планов захвата власти. Однако 22 августа 1938 года Берию назначили первым заместителем Ежова. 8 сентября Фриновский был снят с должности первого заместителя наркома внутренних дел СССР. Вскоре он утратил и пост начальника 1-го Управления НКВД.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 27. Конец ежовщины

Наумов писал: «Осенью 1938 года (после ареста Алехина) уничтожить Сталина так же легко, как раньше, было уже нельзя… Возможности для контрудара были ограничены: Ежов пил, а Фриновского уже не было в наркомате. Спасти их на этом этапе мог только открытый террористический акт. Конечно, ноябрьские праздники – самый удачный момент для этого».

Позже, на следствии, Ежов дал показания: «Безвыходность положения привела меня к отчаянию, толкавшему меня на любую авантюру, лишь бы предотвратить полный провал нашего заговора и мое разоблачение. Фриновский, Евдокимов, Дагин и я договорились, что 7 ноября 1938 года по окончании парада, во время демонстрации, когда разойдутся войска, путем соответствующего построения колонн создать на Красной площади “пробку”. Воспользовавшись паникой и замешательством в колоннах демонстрантов, мы намеревались разбросать бомбы и убить кого-либо из членов правительства… По договоренности с Дагиным, накануне 7 ноября он должен был проинформировать меня о конкретном плане и непосредственных исполнителях террористических актов. Однако 5 ноября Дагин и другие заговорщики из отдела охраны… были арестованы… Все наши планы рухнули».

Наумов сомневается в том, что Ежов на самом деле разработал какие-то конкретные планы переворота. Однако он не исключает того, что, оказавшись перед угрозой падения, Ежов и Фриновский разговаривали «между собой о том, что можно было бы сделать и что они не сделали». Никаких неординарных событий 7 ноября 1938 года на Красной площади не произошло.

Однако известно, что накануне 7 ноября 1938 года по распоряжению Л.П. Берии помимо И.Я. Дагина были арестованы и другие видные работники 1-го Отдела ГУГБ. Они обвинялись в подготовке террористического покушения на руководителей советского правительства. 9 ноября был арестован Е.Г. Евдокимов.

10 ноября начальник Ленинградского управления внутренних дел М.И. Литвин был вызван Берией в Москву. Но 12 ноября он покончил жизнь самоубийством.

14 ноября Ежов позвонил в Киев наркому внутренних дел УССР А.И. Успенскому. Позже утверждалось, будто Ежов сказал ему: «Тебя вызывают в Москву – плохи твои дела. А в общем, ты сам смотри, как тебе ехать и куда именно ехать».

Хрущев вспоминал, что он знал про вызов Успенского. Так как он уезжал в Днепропетровск, он попросил 14 ноября председателя Совета народных комиссаров УССР Д.С. Коротченко: «Ты позванивай Успенскому якобы по делам. Наблюдай за ним, ведь ты останешься за меня». По словам Хрущева, на следующий день, 15 ноября, ему в Днепропетровск позвонил Берия и сказал по телефону: «Вот ты там разъезжаешь, а твой Успенский сбежал». «Как?» – поразился Хрущев. «Вот так, сбежал, и всё», – ответил Берия.

Было известно, что 14 ноября 1938 года Успенский провел весь день на работе. В своей книге «Ежов. История “железного наркома”» Алексей Полянский писал, что в течение дня Успенский «принимал посетителей, допрашивал арестованных, читал оперативные материалы. В шесть вечера вызвал машину и поехал домой ужинать. Около девяти вернулся в наркомат в штатском с небольшим чемоданом в руках. До утра работал над бумагами, а потом покинул здание, но от машины отказался, сказав секретарям, что хочет прогуляться пешком. В этот день на работе он больше не появлялся и утром домой также не приходил. Когда вскрыли его кабинет, на столе нашли записку: «Ухожу из жизни. Труп ищите на берегу реки».

«Об этом тут же доложили в Москву Ежову. Стали прочесывать берега Днепра и обнаружили в кустах одежду Успенского. Значит, нарком утопился. Пошли с баграми по реке, вызвали водолазов. Бесполезно».

Как писал А. Полянский, «не все киевские чекисты поверили в самоубийство наркома… Опытным оперативникам стало ясно, что их бывший начальник инсценировал самоубийство и сделал это довольно-таки грубо: человек решает свести счеты с жизнью и бросается в реку, не забыв при этом раздеться до трусов. В предсмертной записке он указывает, где следует искать его труп, рассчитывая, очевидно, на то, что быстро найдут его одежду. А потом у Успенского было оружие, и расстаться с жизнью он мог гораздо проще. Скорее всего, это не совсем продуманная инсценировка самоубийства в надежде выиграть время, чтобы скрыться, и, возможно, за границу».

Режим охраны западной границы СССР был усилен. Фотографии Успенского распространили среди работников милиции. В Подмосковье взяли под наблюдение всех родственников Успенского. Вскоре была арестована жена Успенского. Она созналась, что взяла мужу билет до Воронежа и 15 ноября посадила на поезд. Имея в своих руках официальные бланки и образцы различных документов, Успенский долго колесил по всей стране, меняя место жительство. Он был арестован лишь 16 апреля 1939 года.

Бегство Успенского, которое произошло через пять месяцев после побега Люшкова, стало событием, которое ускорило действия Кремля против НКВД. 17 ноября 1938 года было принято постановление Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП (б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», подписанное В. Молотовым и И. Сталиным.

Постановление рассылалось «наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краев и областей, начальникам окружных, городских и районных отделений НКВД». Было указано, что постановление направляется также «прокурорам союзных и автономных республик, краев и областей, окружным, городским и районным прокурорам». Лишь после этого были названы «секретари ЦК нацкомпартий, крайкомов, обкомов, окружкомов и райкомов ВКП (б)».

Постановление открывалось положительными оценками работы органов НКВД в 1937–1938 годах «по разгрому врагов народа». Говорилось, что органы НКВД «очистили СССР от многочисленных шпионских террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, беглых кулаков и уголовников, представлявших из себя серьезную опору иностранных разведок в СССР и, в особенности, разведок Японии, Германии, Польши, Англии и Франции». Таким образом, была подтверждена правильность обвинений в адрес тех группировок, которые стали основными объектами массовых репрессий с июля 1937 года.

Особо была отмечена «большая работа» органов НКВД «по разгрому шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок, пробравшихся в СССР в большом количестве из-за кордона под видом так называемых политэмигрантов и перебежчиков из поляков, румын, финнов, немцев, латышей, эстонцев, харбинцев и пр.».

Не исключено, что обнаружение среди этих групп подлинных иностранных агентов послужило основанием для признания правильности огульных обвинений в адрес различных эмигрантов, а также этнических групп, представлявших страны на западной границе СССР. В то же время знаменательно, что не было сказано о «разоблачении шпионов» среди лиц китайской и корейской национальности. Видимо, упоминание китайцев и корейцев в перечне потенциальных врагов СССР считалось неуместным в условиях поддержки СССР борьбы китайского народа против японской агрессии, особенно после подписания советско-китайского договора о ненападении в 1937 году. Некстати было и упоминать о высылке корейцев, в то время как советская пропаганда осуждала японский колониальный режим в Корее.

В постановлении утверждалось, что «очистка страны от диверсионных повстанческих и шпионских кадров сыграла свою положительную роль в деле обеспечения дальнейших успехов социалистического строительства». Таким образом, была дана положительная оценка итогов репрессий.

В переходе от этих позитивных оценок к основной части постановления было сказано о необходимости продолжить борьбу против «шпионов, вредителей, террористов и диверсантов», но «при помощи более совершенных и надежных методов».

Затем постановление обращало внимание на то, что «массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры. Более того, враги народа и шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД, как в центре, так и на местах, продолжая вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты, в то же время, спасая своих сообщников, в особенности, засевших в органах НКВД». Таким образом, обвинения, выдвинутые против отдельных партийных работников в постановлении январского пленума ЦК, теперь переадресовывались работникам НКВД.

Далее постановление указывало на «главнейшие недостатки» в работе НКВД и прокуратуры: «Во-первых, работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь при этом о полноте и высоком качестве расследования. Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительной работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых “лимитов” для проведения массовых арестов».

Это привело к тому, что и без того слабая агентурная работа еще более отстала и, что хуже всего, многие наркомвнудельцы потеряли вкус к агентурным мероприятиям, играющим в чекистской работе исключительно важную роль». Таким образом, постановление признавало профессиональный упадок в работе НКВД.

В то же время постановление говорило о том, что благодаря такой деградации профессионализма НКВД не сумело вскрыть до конца вражескую деятельность. Оно гласило: «Это, наконец, привело, к тому, что при отсутствии надлежаще поставленной агентуры следствию, как правило, не удавалось полностью разоблачить арестованных шпионов и диверсантов иностранных разведок и полностью вскрыть их преступные связи».

Вторым «главнейшим недостатком» в работе НКВД был признан «глубоко укоренившийся упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными (показания свидетелей, акты экспертизы, вещественные доказательства и пр.)».

Постановление вскрывало вопиющие нарушения в порядке следственной работы: «Часто арестованный не допрашивается в течение месяца после ареста, иногда и больше. При допросах арестованных протоколы допроса не ведутся. Нередко имеют место случаи, когда показания арестованного записываются следователем в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время (декада, месяц, даже больше), составляется общий протокол, причем совершенно не выполняется требование статьи 133 УПК о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока арестованный не признается в совершенных им преступлениях. Нередки случаи, когда в протокол вовсе не записываются показания обвиняемого, опровергающие те или иные данные обвинения».

Обращалось внимание и на другие свидетельства пренебрежения к судебно-следственным правилам: «Следственные дела оформляются неряшливо, в дело помещаются черновые, неизвестно кем исправленные и перечеркнутые карандашные записи показаний, помещаются не подписанные допрошенным и не заверенные следователем протоколы показаний, включаются неподписанные и неутвержденные обвинительные заключения и т. п.».

Вина возлагалась и на органы прокуратуры. Постановление гласило: «Органы прокуратуры со своей стороны не принимают необходимых мер к устранению этих недостатков, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов. Органы прокуратуры не только не устраняют нарушений революционной законности, но фактически узаконяют эти нарушения».

Однако постановление главную вину возлагало на происки врага: «Такого рода безответственным отношением к следственному производству и грубым нарушением установленных законом процессуальных правил нередко умело пользовались пробравшиеся в органы НКВД и прокуратуры – как в центре, так и на местах – враги народа. Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью “дела” против невинных людей, а в то же время принимали все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности. Такого рода факты имели место, как в центральном аппарате НКВД, так и на местах».

Если постановление январского пленума ЦК ВКП (б) не содержало ни слова критики в адрес НКВД, но зато находило виновных в партийных органах на местах, то постановление 17 ноября 1938 года утверждало, что была предпринята попытка вывести НКВД из-под контроля партии: «Все эти отмеченные в работе органов НКВД и прокуратуры совершенно нетерпимые недостатки были возможны только потому, что пробравшиеся в органы НКВД и прокуратуры враги народа всячески пытались оторвать работу органов НКВД и прокуратуры от партийных органов, уйти от партийного контроля и руководства и тем самым облегчить себе и своим сообщниками возможность продолжения своей антисоветской, подрывной деятельности».

В первом же пункте заключения СНК СССР и ЦК ВКП (б) постановлял: «запретить органам НКВД и Прокуратуры производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению». Так впредь проведение операций, осуществлявшихся с июля 1937 года, было запрещено. Постановление восстанавливало конституционную норму относительно арестов, подчеркивая, что «в соответствии со статьей 127 Конституции СССР аресты производить только по постановлению суда или с санкции прокурора». Одновременно указывалось, что «выселение из погранполосы допускается с разрешения СНК СССР и ЦК ВКП (б) по специальному представлению соответствующего обкома, крайкома или ЦК нацкомпартий, согласованному с НКВД СССР».

Пункт второй постановления гласил: «Ликвидировать судебные тройки, созданные в порядке особых приказов НКВД СССР, а также тройки при областных, краевых и республиканских управлениях РК милиции. Впредь все дела в точном соответствии с действующими законами о подсудности передавать на рассмотрение судов или Особого совещания при НКВД СССР». Так было покончено с практикой, установленной после «инициативной записки» Р. Эйхе.

Последующие пункты постановления требовали строгого соблюдения законов и требований уголовно-процессуальных кодексов в ходе арестов и следствия. При этом подчеркивалось, что «за каждый неправильный арест наряду с работниками НКВД несет ответственность и давший санкцию на арест прокурор».

Постановление завершалось грозным предупреждением о том, что «за малейшее нарушение советских законов и директив партии и правительства каждый работник НКВД и Прокуратуры, невзирая на лица, будут привлекаться к суровой судебной ответственности».

Таким образом, несмотря на позитивную оценку действий НКВД за последние годы, однозначное осуждение методов, на основе которых были признаны виновными арестованные люди, запрещение массовых репрессий и троек ставило под сомнение обоснованность и законность вынесенных приговоров.

19 ноября на заседании Политбюро было обсуждено заявление начальника УНКВД Ивановской области Журавлева, в котором утверждалось, что он «сигнализировал» Ежову о «подозрительном поведении» Литвина, Раздзивиловского и других, которые якобы пытались «замять дела некоторых врагов народа». Журавлев, в частности, писал, что Литвин мешал разоблачению Постышева. Журавлев обвинял Ежова в потворствовании Литвину и другим.

В ходе обсуждения были подняты те вопросы о «недостатках в оперативно-осведомительной работе НКВД», которые были изложены в постановлении от 17 ноября. Политбюро приняло решение считать заявление Журавлева политически правильным. Ежов попросил отправить его в отставку.

23 ноября 1938 года Н.И. Ежов написал заявление, в котором он признал, что он не сумел своевременно проявить «должное большевистское внимание и остроту к сигналам Журавлева». Если бы он должным образом отреагировал на письмо Журавлева, писал Ежов, «Литвин и другие мерзавцы были бы разоблачены давным-давно и не занимали бы ответственных постов в НКВД».

В заявлении Ежов признавал также «нестерпимые недостатки в оперативной работе НКВД», которые были «вскрыты… на заседании Политбюро». Он писал, что «главный рычаг разведки – агентурно-осведомительная работа оказалась поставленной из рук плохо… Следственная часть также страдает рядом существенных недостатков».

Ежов подверг суровой самокритике свое руководство иностранной разведкой. Он писал: «Иностранную разведку по существу придется создавать заново, так как ИНО был засорен шпионами, многие из которых были резидентами за границей и работали с подставленной иностранными резидентами агентурой».

Он утверждал, что в аппарате НКВД работали «еще не разоблаченные заговорщики… Наиболее запущенным участком в НКВД оказались кадры. Вместо того, чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанным с ними иностранным разведкам за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпионами и заговорщиками. Ясно, что за всё это я должен нести ответственность».

Особо остановился Ежов на организации охраны членов ЦК и Политбюро. Он писал: «Во-первых, там оказалось значительное количество не разоблаченных заговорщиков и просто грязных людей от Паукера. Во-вторых, заменявший Паукера, застрелившийся впоследствии Курский, а сейчас арестованный Дагин также оказались заговорщиками и насадили в охранку немало своих людей. Последним двум начальникам охраны я верил как честным людям. Ошибся и за это должен нести ответственность».

Ежов признавал следующие свои ошибки: «Во-первых, совершенно очевидно, что я не справился с работой такого ответственного Наркомата, не охватил всей суммы сложнейшей разведывательной работы. Вина моя в том, что я вовремя не поставил этот вопрос со всей остротой, по-большевистски, перед ЦК ВКП (б).

Во-вторых, вина моя в том, что, видя ряд крупнейших недостатков в работе, больше того, даже критикуя эти недостатки у себя в Наркомате, я одновременно не ставил этих вопросов перед ЦК ВКП (б). Довольствуясь отдельными успехами, замазывая недостатки, барахтаясь один, пытался выправить дело. Выправлялось туго – тогда нервничал.

В-третьих, вина моя в том, что я чисто делячески подходил к расстановке кадров. Во многих случаях, политически не доверяя работнику, затягивал вопрос с его арестом, выжидал, пока подберут другого. По этим деляческим мотивам во многих работниках ошибся, рекомендовал на ответственные посты, и они разоблачены сейчас как шпионы.

В-четвертых, вина моя в том, что я проявил совершенно недопустимую для чекиста беспечность в деле решения очистки отдела охраны членов ЦК и Политбюро. В особенности эта беспечность непростительна в деле затяжки ареста заговорщиков по Кремлю (Брюханов и др.).

В-пятых, вина моя в том, что, сомневаясь в политической честности таких людей, как бывший начальник УНКВД ДВК предатель Люшков и в последнее время Наркомвнудел Украинской ССР предатель Успенский, не принял достаточных мер чекистской предупредительности и тем самым дал возможность Люшкову скрыться в Японии и Успенскому, пока неизвестно куда, розыски которого продолжаются.

Всё это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД. Ещё раз прошу освободить меня от работы в Наркомате Внутренних Дел СССР. Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК НКВД погромил врагов здорово.
Даю большевистское слово и обязательство перед ЦК ВКП (б) и перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, учесть свои ошибки, исправиться и на любом участке, где ЦК считает необходимым меня использовать, – оправдать доверие ЦК. Ежов».

24 ноября состоялось очередное заседание Политбюро. На нем было принято постановление: «Рассмотрев заявление тов. Ежова с просьбой об освобождении его от обязанностей наркома внутренних дел СССР и принимая во внимание как мотивы, изложенные в этом заявлении, так и его болезненное состояние, не дающее ему возможности руководить одновременно двумя большими наркоматами, – ЦК ВКП (б) постановляет:
1.   Удовлетворить просьбу тов. Ежова об освобождении его от обязанностей народногокомиссара внутренних дел СССР».
2.   Сохранить за тов. Ежовым должности секретаря ЦК ВКП (б), председателя комиссии партийного контроля и наркома водного транспорта. Секретарь ЦК И. Сталин».
1 декабря 1938 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О порядке согласования арестов». Оно было подписано Сталиным и Молотовым. Постановление еще раз подтверждало отмену всевластных «троек» и одновременно восстанавливало положения указания Сталина от 13 февраля 1937 года о недопустимости арестов руководителей производства без разрешения соответствующих наркомов. Более того, постановление расширяло круг арестов, санкцию на которые НКВД должен был получать от производственных наркоматов. В постановлении говорилось: «Разрешение на аресты руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей, ученых, учебных и научно-исследовательских учреждений – даются по согласованию с соответствующими народными комиссарами Союза ССР или союзных республик, по принадлежности».

Было также запрещено арестовывать членов и кандидатов в члены ВКП (б) без согласования «с первыми секретарями, а в случае их отсутствия – со вторыми секретарями районных, или городских, или окружных, или краевых, или областных комитетов ВКП (б), или ЦК нацкомпартий».

Аресты руководящих работников требовали разрешения высшего партийного или советского руководства. Отныне требовались разрешения Секретариата ЦК ВКП (б) на аресты коммунистов, «занимающих руководящие должности в наркоматах Союза СССР и приравненных к ним центральных учреждениях, или в отношении ответственных работников-коммунистов партийных, советских и хозяйственных учреждений». Постановление запрещало производить аресты депутатов Верховного Совета СССР, Верховных Советов союзных и автономных республик без согласия председателей Президиума Верховного Совета СССР или председателей Президиума Верховных Советов союзных и автономных республик. Аресты военнослужащих высшего, старшего и среднего начальствующего состава можно было производить лишь «по согласованию с наркомом обороны или наркомом Военно-Морского Флота».

Постановление запрещало производить любые аресты без санкций прокуроров. Даже «санкции на аресты, производимые народным комиссаром внутренних дел Союза ССР», отныне должны быть даны «прокурором Союза ССР». Возможности НКВД производить бесконтрольные аресты, которые существовали с июля 1937 года, были серьезно ограничены.

Сразу после отставки Ежова с мест стали поступать сообщения о произволе органов НКВД. 4 декабря 1938 года первый секретарь Орловского обкома партии В.И. Бойцов направил И.В. Сталину записку, в которой говорилось: «На основании приказа б. народного комиссара внутренних дел Союза ССР – Генерального комиссара государственной безопасности тов. Ежова за № 00606 от 17 сентября 1938 года, Особая тройка при Управлении НКВД Орловской области рассматривала 61 дело ДТО НКВД Московско-Киевской ж. д. при ст. Брянск.

В процессе слушания дел у нас вызвало сомнение, что из представленных дел все обвиняемые сознались, и что кроме сознания обвиняемых никаких других материалов в делах нет, и что даже между обвиняемыми однодельцами не произведены очные ставки. По некоторым делам у нас вызвала сомнение “национальная принадлежность”, так как в справках ранее было указано, что некоторые арестованные: “поляк”, “латыш”, а при проверке следственного дела оказалось, что они белорусы, украинцы и т. д. Несмотря на то, что в отношении некоторых Тройка считала возможным по материалам следствия выносить приговора, в том числе по 1-й категории (т. е. приговорить к расстрелу. – Примеч. авт.), однако мы решили из приговоренных к расстрелу 6 человек вызвать для передопроса и поручили лично начальнику Управления НКВД по Орловской области тов. Симановскому их передопросить…

В процессе допроса они от своих показаний о принадлежности к иностранным разведкам отказались… и объяснили, что они дали показания в Брянске и Курске по уговору следователей, что все это идет на пользу Советской власти и что, когда они возражали следователям и заявляли, что за это их Советская власть строго накажет, что они якобы занимались шпионской деятельностью, то следователи им разъяснили, что главное – это дать эти показания на предварительном следствии, а на суде они могут от всего отказаться и их советский суд, безусловно, освободит.

Такие заявления были в разной форме от всех вышеуказанных арестованных… В процессе допроса установлено – явная фальсификация при определении национальной принадлежности отдельных арестованных и других материалов следствия…

На основании передопроса мы пришли к выводу, что в отношении этих людей приговора приводить в исполнение ни в коем случае нельзя и что необходимо немедленно детальнейшим образом проверить ход предварительного следствия по всем делам, которые представлены для рассмотрения Особой тройки при Управлении НКВД Орловской области, так как почти во всех делах, кроме показаний самих обвиняемых, никаких агентурных и следственных материалов не имеется.

Решение Тройки от 1-го октября 1938 года по брянским делам, специальным решением Особой тройки отменено, и все дела переданы начальнику ДТО НКВД Московско-Киевской ж. д. капитану государственной безопасности тов. Горюнову для расследования.

Из всего изложенного видно, что органы ДТО НКВД Моск. – Киев. ж. д., которые вели следствие, огульно подошли к обвиняемым, допустили грубейшие нарушения при ведения следствия и допросов.

В связи с этим Особая тройка при Управлении НКВД по Орловской области решила передать этот материал ДТО НКВД Моск. – Киев. ж. д., одновременно сообщив в НКВД СССР (13/Х-38 года, № 3283).

Несмотря на наши неоднократные напоминания НКВД СССР, до сего времени этот вопрос не рассмотрен.

Бойцов обращался к Сталину: «Прошу Вашего воздействия на НКВД СССР с целью ускорения разбора этого вопроса».

11 декабря Сталин написал Берии: «Очень прошу Вас принять срочные меры по ликвидации описанного в записке Бойцова беззакония». 12 декабря Сталин направил шифротелеграмму Бойцову: «Получил Ваше сообщение о фальшивых показаниях шестерки арестованных.

Аналогичные сообщения получаются с разных мест, а также жалобы на бывшего наркома Ежова о том, что он, как правило, не реагировал на подобные сигналы. Эти жалобы послужили одной из причин снятия Ежова. Ваше сообщение передано в НКВД для срочного расследования. Сталин».

За неделю до отправки этой телеграммы Политбюро приняло постановление: «Обязать т. Ежова, бывшего наркома внутренних дел сдать дела по НКВД, а т. Берия, наркома внутренних дел, принять дела. Сдачу и приемку дел произвести при участии секретаря ЦК ВКП (б) т. Андреева и зав. ОРПО ЦК т. Маленкова. Сдачу и приемку дел начать с 7 декабря и закончить в недельный срок».

Тем не менее, Ежов продолжал занимать посты секретаря ЦК ВКП (б), председателя комиссии партийного контроля и наркома водного транспорта, а также входить в состав Оргбюро и Политбюро (в качестве кандидата) до 10 марта 1939 года. Лишь за день до открытия XVIII съезда ВКП (б) (11–21 марта 1939 года) Ежов был выведен из Политбюро и Оргбюро, а также был освобожден от постов секретаря ЦК и председателя КПК.

10 апреля 1939 года Ежов был арестован. В своих показаниях Ежов, признавая вину возглавлявшегося им наркомата за допущенные злодеяния, перекладывал ответственность на своих подчиненных. На следствии он заявлял: «Есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять… Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина в том, что я мало их почистил… Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа».

Однако не исключено, что у Ежова возникали мысли, что он не сумел разоблачить всех «шпионов» и «вредителей» не только в рядах НКВД, но и в самом высшем советском руководстве. После ареста Ежова, по словам А.М. Маленкова, его отец «распорядился вскрыть сейф Ежова. Там были найдены личные дела, заведенные Ежовым на многих членов ЦК, в том числе на Маленкова и даже на самого Сталина. В компромате на Сталина хранилась записка одного старого большевика, в которой высказывалось подозрение о связи Сталина с царской охранкой… В сейфе Ежова не оказалось дел на В.М. Молотова, К.Е. Ворошилова, Н.С. Хрущева и Л.М. Кагановича (не беру на себя ответственность утверждать, что досье на них не было в НКВД вообще. – Примеч. А.М. Маленкова). На состоявшемся затем заседании Политбюро Молотов предложил создать комиссию Политбюро для разбора вопроса о Ежове. Тогда Сталин сказал ему: “А это вы видели?” – и показал дело на себя. И, выдержав паузу, обратился к ошеломленному Молотову: “Вячеслав Михайлович, скажите, пожалуйста, за какие такие особые заслуги нет материалов на вас? И на вас?” – продолжал он, обращаясь к Кагановичу, Ворошилову и Хрущеву».

Арест Ежова подвел черту под периодом безумных и практически бесконтрольных массовых репрессий.


Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 28. Последствия 1937 года

Прекращение ежовщины устранило серьезную угрозу советскому строю. Инициаторы и проводники репрессий пытались повернуть колесо истории вспять. Не желая отказываться от методов Гражданской войны и «военного коммунизма» и упорно сопротивляясь насущным преобразованиям в интересах консолидации общества, они добились возобновления преследования бывших кулаков и белогвардейцев, а также священников и многих других, лишенных права голоса до принятия Конституции 1936 года. Реванш противников сталинской Конституции и фактическая реанимация Гражданской войны носили черты абсурдного фарса, если бы этот фарс не был столь трагичным.

В то же время зловещая абсурдность ежовщины проявилась и в том, что сами авторы заявок на аресты и расстрелы по «лимитам», а также сам Ежов и его команда оказались репрессированы. Было очевидно, что лица, упорно державшиеся за отжившие методы управления быстро развивавшейся страной, изжили себя как политические руководители. Их банкротство как политических деятелей проявилось и в том, что они противопоставляли свои корыстные интересы задачам советского государства, пытаясь сохранить или упрочить свое властное положение с помощью репрессий и террора, а потому их победа противостояла интересам государства.


Хотя в ходе борьбы против противников реформ была заплачена немалая человеческая цена, вряд ли можно сомневаться в том, что в случае окончательного торжества противников Сталина число жертв возросло бы еще более. Годы пребывания у власти сделали Сталина гораздо популярнее иного деятеля, который попытался бы бросить ему вызов. Выступление против Сталина, попытка отстранить его от власти, расстрелять его и членов правительства неизбежно вызвали бы такую волну яростного сопротивления новым властям, которая бы заставила их прибегнуть к еще более масштабным репрессиям.

Выступление против руководства страны привело бы в действие центробежные силы, которые могли бы разнести на части Советскую страну. Видимо, исходя из возможности такого развития событий, Сталин не раз прибегал к перемещению инициаторов массовых репрессий из их республик и областей в центр незадолго до их отстранения от власти и ареста. Назначения в Москву предшествовали падению Эйхе, Косиора, Постышева и других. Очевидно, Сталин опасался снимать видных руководителей, пока они возглавляли местные партийные организации, так как в этом случае они могли поднять на свою защиту целые республики, края и области.


Нет сомнения в том, что пребывание этих людей у рычагов правления имело бы фатальные последствия в случае начала войны. Их склонность управлять устаревшими методами Гражданской войны, нагнетать подозрительность и недоверие к «классово чуждым элементам», их нетерпимость к Русской православной церкви и другим религиозным конфессиям, их недоверие к лозунгам патриотизма сорвали бы сплочение страны накануне войны. Вряд ли эти деятели допустили бы отмену распоряжения, подписанного Лениным в 1922 году, о репрессивных мерах против православных священников, как это сделал Сталин в 1939 году. Уж тем более они бы не пошли на восстановление патриаршества, что произошло после встречи Сталина с церковными иерархами в 1943 году.

Трудно предположить, что свержение Сталина и его сторонников в тогдашней исторической обстановке позволило бы победителям сохранить советский строй. Альтернативой сталинскому курсу стала бы политика реставрации «военного коммунизма», то есть движение вспять по пути разжигания Гражданской войны. Сравнительно слабая популярность любых оппонентов Сталина по сравнению с ним способствовала бы падению престижа большевистской партии и советской власти, а инерция политического взрыва могла бы смести всех тех, кто выступал за углубление социалистических преобразований.


Крушение Сталина могло бы привести к торжеству тех, кто 20 лет жаждал политического и социального реванша и стоял в стороне от созидательной деятельности советского времени. К власти пришли бы «бывшие», которые, как и во времена французской феодальной Реставрации, «ничего не забыли и ничему не научились». Как и во времена всяких реставраций, эти люди были больше способны мстить, чем созидать, двигаться вспять, чем идти вперед в ногу со временем.


В условиях надвигавшейся мировой войны СССР стал бы легкой добычей внешних агрессоров. Существование СССР как единой и независимой державы было бы поставлено под вопрос. В этих условиях любое выступление против Советского государства объективно благоприятствовало реализации агрессивных планов, направленных против СССР. Это было очевидно для советских руководителей, а потому они постоянно подчеркивали связь внутренней оппозиции с внешними врагами страны.

Хотя противники сталинского курса были разбиты, совершенно очевидно, что им удалось добиться временного и частичного успеха. Впервые Сталину пришлось на время отступить. Факт такого отступления был долго скрыт от глаз многих наблюдателей, но не навечно. Анализируя материалы Смоленского архива, захваченного сначала немцами, а затем вывезенного в США, историк Г.Т. Риттерспорн пришел к выводу, что Сталин «не всегда был способен управлять ходом событий» и утверждал, что в эти годы он потерпел «политическое поражение». Схожее мнение высказал и американский историк Д.А. Гетти.

Следствием этого поражения явились массовые репрессии беспрецедентных масштабов после Гражданской войны. Как уже говорилось выше, на эти два года приходится треть всех арестов и 85 % всех казней в СССР с 1921 по 1953 год. Трагичность усугубилась тем, что многие, если не большинство из лишившихся свободы и казненных, были невинно оклеветанными, честными и лояльными гражданами Советской страны.

Однако в своем докладе на ХХ съезде КПСС Хрущев умолчал о подлинных масштабах репрессий. Не сказал он ни слова о погибших деятелях науки, культуры, техники и образования, которые стали жертвами клеветников. Сваливая вину за репрессии на Сталина и одновременно игнорируя казни и лишение свободы тех, кто не входил в состав партийных кадров, Н.С. Хрущев в своем докладе на закрытом заседании ХХ съезда КПСС утверждал: «Массовые аресты партийных, советских, хозяйственных и военных работников причинили огромный вред нашей стране и делу социалистического строительства… Не может… быть никакого сомнения в том, что наше продвижение к социализму и к подготовке обороны страны было бы гораздо успешнее, если бы мы не понесли такие огромные потери в кадрах, в результате ничем не оправданных репрессий в 1937–1938 гг.». Впоследствии в этом стали видеть главные причины всех бедствий, которые испытала наша страна. Лишением свободы и казнями партийных, государственных и хозяйственных руководителей объясняли затем распад СССР, крушение советского строя и затянувшийся общий кризис в России и других государствах, созданных на развалинах советской державы.

Однако последствия репрессий среди партийных кадров не были столь однозначными. Хотя, без сомнения, «вельможи» вроде Эйхе, Хрущева и других постарались оклеветать и устранить из руководства своих потенциальных конкурентов, обладавших хорошим образованием и опытом работы, хотя многие из замечательных людей стали жертвами злобных клеветников, были репрессированы также многие клеветники и организаторы репрессий. На смену репрессированным в систему управления приходили новые люди, получившие хорошее образование в советских школах и других учебных заведениях. В своем докладе на XVIII съезде ВКП(б) И.В. Сталин указывал: «За отчетный период партия сумела выдвинуть на руководящие посты по государственной и партийной линии более 500 тысяч молодых большевиков, партийных и примыкающих к партии». Председатель мандатной комиссии XVIII съезда Г.М. Маленков сообщил, что из 2040 делегатов съезда «имеется 618 товарищей, которые выдвинуты за период с XVII съезда партии на руководящую партийную, хозяйственную, советскую работу с низовой работы».

Об омоложении высших партийных кадров свидетельствовало сравнение данных о партийном стаже делегатов XVII и XVIII съездов ВКП (б). По словам докладчика мандатной комиссии Н.И. Ежова, 80 % делегатов XVII съезда «вступили в партию в годы подполья и Гражданской войны», т. е. до 1920 года. Ежов называл «подпольщиков и членов партии со стажем до 1920 года… основным, проверенным слоем членов партии, прошедшим школу Гражданской войны», за которым «остается руководящая роль».

В докладе же мандатной комиссии на XVIII съезде Г.М. Маленков сообщил, что делегатов с таким партстажем было 19,4 %, то есть в 4 раза меньше. Хотя, как подчеркивал Маленков, доля таких делегатов существенно превышала соответствующую долю среди членов партии (8,3 %), и это означало, что многие ветераны партии по-прежнему занимали видное место в ее руководстве, но было очевидно, что лица, пришедшие к власти в первые годы Октябрьской революции, стали составлять не подавляющее большинство, а меньшинство среди руководящих кадров страны.

О притоке молодежи на руководящие должности свидетельствовало и то, что почти половина делегатов XVIII съезда (49,5 %) были моложе 35 лет. Старше 50 лет были лишь 48 делегатов, на долю которых приходилось 3 % всего состава съезда.

Омоложение высших кадров партии привело к заметному росту их уровня образованности. Если на XVII съезде партии число делегатов с высшим образованием было около 10 %, то на XVIII съезде таких было 26,5 %. В то время как на XVII съезде число делегатов со средним образованием было 31 %, то на XVIII съезде таких было 46 %. В то время как в 1934 году лица с высшим и средним образованием составляли менее половины высшей партийной элиты, то в 1939 году на их долю приходилось абсолютное большинство.

До сих пор повторяют утверждение о том, что репрессии сыграли роковую роль в поражениях Красной Армии в первые месяцы Великой Отечественной войны. Сильно преувеличено число репрессированных среди военных. Пишут о 40 тысячах арестованных и расстрелянных лиц из командного состава РККА. На самом деле, как свидетельствует справка о количестве уволенного командно-начальствующего состава за 1935–1939 годы, составленная в апреле 1940 года и подписанная начальником управления по командному и начальствующему составу РККА Е.А. Щаденко, в 1937–1939 годах из Красной Армии убыло 35 020 офицеров. Из них 2870 было «исключено за смертью, инвалидностью и по болезни», 3380 были уволены по моральным причинам «(пьяницы, разложившиеся, расхитители народного достояния)». Арестованных было 8075, 7482 были уволены как исключенные из партии «за связь с заговорщиками». 2219 человек были «уволены по директиве народного комиссара обороны от 24.6.38 № 200/ш (поляки, немцы, латыши, литовцы, финны, эстонцы, корейцы и др., уроженцы заграницы и связанные с ней)».

Многие авторы утверждали, что особенно сильный ущерб вооруженным силам страны был нанесен вследствие того, что были репрессированы Маршалы Советского Союза Тухачевский, Блюхер, Егоров, а также другие видные военачальники. При этом не учитывается, что, как и репрессированные партийные руководители, эти военачальники выдвинулись в годы Гражданской войны, в которой в силу ее специфики огромную роль играли кавалерийские соединения и партизанские методы боевых действий. Современная военная техника в годы Гражданской войны практически не применялась. О том, что слепое следование военным навыкам Гражданской войны стало мешать советским военачальникам, свидетельствовал опыт войны с Финляндией зимой 1939/40 года. Об этом говорил И.В. Сталин в своем выступлении 17 апреля 1940 года на совещании начальствующего состава Красной Армии.

В этой связи он подчеркивал: «Гражданская война – это не настоящая война, потому что это была война без артиллерии, без авиации, без танков, без минометов». Сталин указывал на то, что «культ традиции и опыта Гражданской войны, с которым надо покончить, и помешал нашему командному составу сразу перестроиться на новый лад, на рельсы современной войны». Одним из следствий советско-финляндской войны явилась отставка Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова с поста наркома обороны СССР; очевидно, что в нем увидели главного носителя «культа традиции и опыта Гражданской войны».

Правда, наркомом обороны стал Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко, сформировавшийся как военачальник тоже в годы Гражданской войны. Хотя в первые месяцы Великой Отечественной войны Маршалы Советского Союза К.Е. Ворошилов, С.К. Тимошенко и С.М. Буденный играли ведущую роль в руководстве советскими вооруженными силами, они, в конечном счете, были отправлены в отставку, так как их знания и опыт оказались недостаточными для ведения боевых действий в годы Второй мировой войны. Можно предположить, что в ходе Великой Отечественной войны выявились бы недостатки знаний маршалов Тухачевского, Блюхера, Егорова и других военачальников, выдвинувшихся в годы Гражданской войны. Не следует принимать на веру и преувеличенные оценки достоинств репрессированных маршалов. В ходе советско-польской войны войска, во главе которых стоял Тухачевский, потерпели жестокое поражение. Успехи Тухачевский одерживал главным образом в боях против мятежных крестьян Тамбовщины и восставших матросов Кронштадта. Расхваленный советской пропагандой Блюхер во многом несет вину за провалы в первые дни боев на озере Хасан.

Не стоит забывать и об упомянутых свидетельствах сотрудничества военных заговорщиков с немецкими генералами. Иметь во главе вооруженных сил страны малокомпетентных лиц было бы плохо, но присутствие в руководстве Красной Армии людей, которые сговаривались о совместных действиях с руководителями вермахта накануне войны, могло обречь нашу страну на неминуемое поражение.

В то же время нет сомнения в том, что среди репрессированных военных было немало невинно оклеветанных достойных людей. Как отмечал Рой Медведев, «в конце 1939 – начале 1940 года были реабилитированы несколько тысяч командиров Красной Армии… Среди реабилитированных было немало будущих героев Великой Отечественной войны – будущие Маршалы Советского Союза К.К. Рокоссовский и К.А. Мерецков, будущие генералы армии А.В. Горбатов и С.И. Богданов, будущий вице-адмирал Г.Н. Холостяков, будущий комиссар украинских партизан С.В. Руднев, герой ленинградской обороны Н.Ю. Озерянский и другие». Если бы не их освобождение, то эти и другие военачальники, сыгравшие значительную роль в Великой Отечественной войне, могли бы продолжать пребывать в заключении и это само по себе свидетельствует о том, что репрессии нанесли определенный урон обороноспособности нашей страны.

Хотя выдвижение новых офицеров и других военачальников вместо репрессированных создало большие проблемы, та смена, которая пришла вместо них, отнюдь не состояла из слабых и плохо подготовленных командиров. Это был вынужден признать Геббельс в своем дневнике 16 марта 1945 года. Прочтя книгу с биографическими данными и портретами советских генералов и маршалов, он писал: «Эти маршалы и генералы в среднем исключительно молоды, почти никто из них не старше 50 лет. Они имеют богатый опыт революционно-политической деятельности, являются убежденными большевиками, чрезвычайно энергичными людьми, а на их лицах можно прочесть, что они имеют хорошую народную закваску. В своем большинстве это дети рабочих, сапожников, мелких крестьян и т. д. Короче говоря, я вынужден сделать неприятный вывод, что военные руководители Советского Союза являются выходцами из более хороших народных слоев, чем наши собственные».

На смену репрессированным наркомам и другим руководителям хозяйства пришло немало образованных специалистов, имевших значительный опыт производственной деятельности.
Изменения в кадровом составе партийных, хозяйственных и советских организаций можно видеть по биографиям многих видных деятелей Советского Союза, таких как Громыко, Пономаренко, Брежнев, Косыгин, Тевосян, Завенягин, Ванников, Бенедиктов, Зверев, Первухин, Сабуров и другие. Как правило, они получили среднее, а затем высшее образование в 1920-е годы, затем работали по приобретенной профессии. В 1937–1938 годах многие из них были направлены на руководящую работу. Назначение наркомами лиц моложе 40 лет было обычным в ту пору.

В отличие от старых руководящих кадров новые успели получить законченное высшее образование, как правило, техническое, и обрели опыт руководящей работы на советских промышленных заводах, нередко на новостройках пятилетки. Новые руководители представляли собой советских людей, сформировавшихся как руководители в период созидательного труда, а не в годы Гражданской войны. Как руководители они привыкли решать задачи мирного созидания в родной стране, а не призывать идти «на смертный бой» под лозунгами мировой революции. Они были еще в меньшей степени испорчены привилегиями, ощущением вседозволенности и цинизмом, которые обрели с годами многие из тех, кто пришел к власти в конце 1917 года. Они были преисполнены энтузиазмом самоотверженного строительства пятилеток. Они были ближе к народу, его чаяниям, его культуре, чем те, кто уже в течение 20 лет стояли у власти.

Выдвижение таких людей на высшие должности страны не было случайностью. В беседе с автором книги А.И. Лукьянов рассказал о картотеке на номенклатуру Политбюро, которую вел Сталин. На карточках, заведенных на тех, кого назначали на высокие государственные и хозяйственные посты, отмечалось социальное происхождение, образование и производственный опыт этих лиц. Не было случая, подчеркивал Лукьянов, чтобы на посты, требовавшие профессионализма, назначали людей, не проработавших достаточный срок по своей специальности, начиная с самых скромных должностей.

Один из сталинских выдвиженцев, Н.К. Байбаков, говорил про Сталина: «Ему нравились знающие свое дело люди, особенно “новая волна” специалистов, пришедших на производство в советское время, питомцы нового строя, которых он мог по справедливости считать и своими питомцами. И нас он слушал, как мне кажется, с особым чувством – это нам, тогда молодым людям из рабфаков и институтов, предстояло обживать будущее…. И он таких всячески поддерживал, выдвигал на руководящие посты, ведь не зря знаменитые “сталинские наркомы” – это 30—35-летние люди (в основном) с неизрасходованной энергией и верой, что будущее будет построено именно ими».

Успехи советской экономики в первые годы третьей пятилетки (1938 – июнь 1941 гг.) показывали, что новые руководители промышленного и сельскохозяйственного производства успешно справлялись с плановыми заданиями накануне войны. Темп развития оборонного производства достиг тогда беспрецедентных масштабов – 39 процентов в год. В ходе войны хозяйственные руководители и партийные руководители различных уровней сумели обеспечить высокий уровень производства. Их усилиям в немалой степени обязаны успехи в создании такого количественного и качественного превосходства в вооружениях со второй половины войны, которое обеспечило победы Красной Армии.

Нет никаких оснований полагать, что новые директора заводов и совхозов, председатели колхозов, руководители хозяйственных предприятий и партийных организаций различных уровней, имевших законченное высшее образование, немалый опыт производственной работы и жившие до 1937 года так же, как жило подавляющее большинство советских людей, оказались худшими руководителями, чем плохо образованные начальники, привыкшие с конца 1917 года главным образом командовать и пользоваться особыми привилегиями.

Альтернативой выдвиженцам 1937–1938 годов были такие люди, как Бывалов из полюбившегося Сталину фильма «Волга-Волга». Беседуя с исполнителем этой роли Игорем Ильинским, Сталин хвалил его за блестящее изображение современного бюрократа. Сталин прекрасно понимал, что ожидало бы страну в 1941 году, если бы ее руководство в центре и на местах оказалось в руках таких людей, как Бывалов.

Следует также учесть, что наряду с невинно осужденными людьми среди расстрелянных и заключенных могли оказаться и те, кто представлял собой реальную угрозу для советского государства. Напомним, что в своей речи на октябрьском пленуме 1937 года первый секретарь Курского обкома партии Г.С. Пескарев заявил, что, по крайней мере, до половины приговоров, вынесенных в ходе репрессий, были необоснованными. Схожие оценки давали затем и некоторые участники комиссий по реабилитации. Однако из этих оценок следует, что до половины приговоров имели под собой определенные основания, хотя они и были отягощены абсурдными обвинениями об участии подсудимых в мифических подпольных организациях и их связях с зарубежными разведками.

Мысль о наличии виновных среди репрессированных отвергается ныне на основании почти полной реабилитации всех, осужденных в ходе репрессий 1937–1938 годов и в последующие годы. В цитируемой выше книге Дмитрий Лысков справедливо подверг сомнению выводы комиссии ЦК КПСС по реабилитации 1988 года, которые, в частности, гласили: «Значительная часть приговоров по репрессивным делам была вынесена… внесудебными и неконституционными органами… Но коль скоро подобные органы были изначально незаконны, то и любые вынесенные ими приговоры не могут считаться законными. Подобная позиция обоснована и по юридическим, и по морально-политическим критериям. Поэтому, видимо, будет правильно, если Президиум Верховного Совета СССР вынес решение об объявлении всех… несудебных органов неконституционными. Таким образом, все жертвы несудебных решений реабилитируются автоматически».

Лысков замечает: «Вдумайтесь в эти строки. Комиссию не беспокоит, насколько обоснованно тот или иной человек был осужден. Она предлагает (и это будет впоследствии сделано указом Горбачева) списочно реабилитировать всех осужденных внесудебными органами, поскольку сами эти органы были незаконны. Но преступления-то совершались вне зависимости от правового обоснования деятельности тех или иных структур! Фактически реабилитация уравняла и шпиона, и террориста, и вора, и убийцу, и действительно невинно осужденного человека – все они были массово реабилитированы. Лишь на том основании, что приговор по их делу был вынесен не судом, вне зависимости от реально совершенных деяний».

О том, что среди расстрелянных и заключенных могли быть шпионы, косвенным образом свидетельствовало то обстоятельство, что накануне нападения на СССР германская разведка располагала лишь крайне ограниченной агентурой. По сведениям Луи де Ионга, вся германская разведка имела лишь «несколько агентов в прибалтийских республиках и в восточных районах Польши, занятых Советским Союзом» в 1939–1940 годах Были еще некие «противники советского строя в Армении и Азербайджане», которые давали «ценную информацию о бакинских нефтяных промыслах». Ссылаясь на германские источники, американский историк Л. де Ионг писал, что закрытие консульств Германии в СССР в 1938 году «явилось форменной катастрофой для немецкого военного атташе в Москве, в обязанности которого входило осведомлять свое правительство о военном потенциале России». Кроме дипкурьера, который по пути из Берлина в Токио «видел в пути», а затем «докладывал атташе», у военного атташе не было иных источников информации. В результате, констатировал Л. де Ионг, «немцы были поразительно плохо информированы о фактической военной мощи Советского Союза, не говоря уже о том, до каких размеров она могла быть увеличена в дальнейшем».

Несмотря на то, что в ходе войны немецко-фашистским захватчикам удалось склонить к сотрудничеству десятки тысяч советских людей, случаев капитулянтства и предательства среди политических и военных руководителей, подобных тем, что имели место в Западной Европе, в СССР практически не было. Немецко-фашистским захватчикам не удалось заполучить в нашей стране фигур, аналогичных Квислингу, Лавалю, Петену, бельгийскому королю Леопольду III, Тисо, Недичу, Павеличу и другим лидерам коллаборационистских режимов. Из десятков советских генералов, взятых в плен немцами, лишь генерал Власов согласился сотрудничать с врагами. Ни один местный руководитель в оккупированных республиках и областях не перешел на сторону врага.

Хотя Сталину и его сторонникам не удалось осуществить все намеченные ими реформы, проводимый ими курс способствовал бурному экономическому росту, огромному социальному прогрессу и достижению политической сплоченности страны. В своем выступлении 9 февраля 1946 года перед избирателями Сталин имел основание говорить о том, что победа над гитлеровской Германией и ее союзниками означала торжество советского общественного и государственного строя, политики индустриализации и коллективизации, проводившейся в предвоенный период, усилий по созданию хорошо вооруженной и умело сражавшейся Красной Армии.

В этой речи Сталин высмеивал «утверждения… в иностранной печати» о том, что «советский общественный строй является рискованным экспериментом», обреченным на провал, что советский общественный строй представляет «карточный домик», не имеющий корней в жизни и навязанный народу органами Чека, что достаточно небольшого толчка, чтобы этот «карточный домик» развалился. Сталин подчеркивал: «Теперь речь идет о том, что советский общественный строй оказался более жизнеспособным и устойчивым, чем несоветский общественный строй, что советский общественный строй является лучшей формой организации общества, чем любой несоветский общественный строй».

СССР стал единственной страной в Европе, выдержавшей натиск гитлеровских армий, а затем разгромившей их. Великая победа советского народа опровергает миф о том, что репрессии 1937–1938 годов подорвали мощь советского государства и привели его к поражению.






Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 29. Уроки, извлеченные руководством страны из событий 1937–1938 годов

Несмотря на умолчание о многих существенных сторонах событий 1937–1938 годов, руководство страны извлекло из них серьезные уроки. Осуждение репрессий, хотя и частичное, содержалось в одном из разделов доклада А.А. Жданова об изменениях в Уставе ВКП(б). Правда, во-первых, в докладе речь шла лишь о членах партии, на долю которых, как говорилось выше, пришлось 8,5 % от общего числа всех репрессированных. Во-вторых, в докладе не было названо огромное число репрессированных коммунистов (116 885 членов и кандидатов в члены партии), а были приведены лишь отдельные, хотя и яркие примеры клеветнических обвинений, на основе которых производились исключения из партии.

Жданов объяснял размах клеветнической деятельности в 1937–1938 годах прежде всего происками карьеристов или тайных врагов. Напомнив о решениях февральско-мартовского пленума ЦК 1937 года и январского пленума ЦК 1938 года, Жданов осудил «практику формального и бездушно-бюрократического отношения к вопросу о судьбе членов партии, об исключении из партии и о восстановлении исключенных из партии». Он утверждал: «Эта практика, как известно, была использована проникшими в партию карьеристскими элементами, стремившимися отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, а равно замаскированными врагами внутри партии, стремившимися путем широкого применения репрессий перебить честных членов партии и посеять излишнюю подозрительность в партийных рядах. Враг, изменив тактику, уцепился за бдительность и спекулировал на этом, стремясь под прикрытием фальшивых речей о бдительности перебить как можно больше честных коммунистов, имея в виду посеять взаимное недоверие и дезорганизовать наши ряды. Клевета на честных работников под флагом “бдительности” является в настоящее время наиболее распространенным способом прикрытия, маскировки враждебной деятельности. Неразоблаченные осиные гнезда врагов ищите, прежде всего, среди клеветников».

Жданов признал, что «во время дискуссии по тезисам об изменениях в уставе ВКП(б) вопрос о мерах борьбы против клеветы на честных членов партии занимал не последнее место. В ЦК и в редакцию “Правды” поступило также большое количество писем на эту тему». Содержание ряда таких писем Жданов изложил в докладе. (Они были приведены выше в книге.)

Примеры, приведенные Ждановым, были дополнены в ходе дискуссии по его докладу. Первый секретарь Орловского обкома партии В.И. Бойцов сообщил, что «в Никольском районе клеветник, бывший член партии Сапрыкин оклеветал 50 % партийной организации всего района… В Орджоникидзеградской партийной организации исключили члена партии т. Пирогова за то, что он на одном из занятий кружка сказал, что Иван Грозный – царь умный. В организации стали рассуждать: как это так, Иван Грозный – царь, и вдруг умный; все цари – дураки и Иван Грозный в том числе, а раз Пирогов его хвалит, то исключить его из партии. (Смех.)».

Второй секретарь Ленинградской обкома партии Т.Ф. Штыков сообщал: «На заводе имени Карла Маркса один из членов партии подал большое количество заявлений на честных партийцев, причем в каждом заявлении обвинялось по 20 и больше человек. Он писал и на тех, которые живут с ним в одной квартире, и на тех, которые работают вместе с ним. Писал он даже о том, что его соседи разговаривают шёпотом, а значит, по его мнению, утаивают что-то от нашей партии. Таким образом он оклеветал много честных людей».

Штыков продолжал: «Мы имели и такой факт, когда в Индустриальном институте один из членов партии подал 19 заявлений и “сигналов”, а 20-е заявление подал на себя. (Смех.) В этом заявлении он писал, что у него в деревне живет дядя, который якобы оказался врагом народа и репрессирован органами НКВД. При проверке заявления на месте оказалось, что этот дядя вовсе не враг и не был репрессирован органами НКВД, а просто заболел и умер».

Помимо «карьеристов» и «замаскированных врагов», оклеветавших многих членов партии, Жданов осудил и «перестраховщиков». Он обвинил их в стремлении исключать из партии под предлогом «связи с врагами». Жданов подчеркивал: «На этом основании было огульно исключено из партии немалое количество честных работников, вся вина которых заключалась в том, что им приходилось по условиям работы встречаться и видеться с врагами народа, – “проходить по одной улице”. Эта ходкая формула – “связь с врагами народа” – широко использовалась антипартийными элементами для избиения честных коммунистов».

Жданов рассказал о том, что, «перестраховываясь», некоторые партийные работники «на всякий случай» объявляют выговоры тем коммунистам, которых восстанавливают после исключения в партии. Жданов потребовал: «С такой практикой половинчатой реабилитации необходимо решительно покончить и, если человек заслуживает полной реабилитации, – снимать с него взыскание начисто».

Жданов продолжал: «Довольно широко у нас укоренилась теория своеобразного «биологического» подхода к людям, к членам партии, когда о коммунисте судят не по его делам, а по делам его родственников – ближних и дальних, когда недостаточная идеологическая выдержанность и социальная направленность какой-нибудь прабабушки может испортить карьеру потомков на целый ряд поколений. (Смех.) Подобный подход ничего общего с марксизмом не имеет. Мы должны исходить из того положения, которое неоднократно развивалось и подчеркивалось товарищем Сталиным, что сын за отца не ответчик, что нужно судить о члене партии по его делам».

Осудил Жданов и «псевдоморалистов», которые «расценивают человека, как однажды сложившуюся, неподвижную, мертвую схему. Эти люди являются изобретателями “эталонов” и схем, которые затем прикладываются к отдельным работникам, чтобы судить – хорош он или плох, укладывается в схему или нет. (Смех.)».

Напомнив о решении январского пленума ЦК, направленного на создание гарантий против необоснованных исключений, Жданов предложил «изъять из практики применение исключения из партии, являющейся высшей мерой партийного наказания, по отношению к членам партии, совершившим маловажные проступки». При этом он сослался на Сталина, который указывал, что «высшая мера партийного наказания – это исключение из партии, равно как высшей мерой наказания в армии является расстрел». Жданов заявил: «Если исключение из партии равносильно высшей мере наказания в армии, т. е. расстрелу, то его нельзя применять направо и налево».

Уроки репрессий заставили руководство партии отказаться от проведения чисток в партии. В своем докладе А.А. Жданов говорил: «Метод массовых чисток, вводя определенный стандарт, подгоняя людей под определенную мерку, способствует формальному подходу, не дает возможности в полной мере осуществлять партийную установку о внимательном отношении к членам партии, к работникам и на практике зачастую ведет к ущемлению прав членов партии… При массовых чистках имели место многочисленные необоснованные исключения из партии».

Хотя в докладе Жданова и выступлениях в ходе прений по его докладу шла речь исключительно о коммунистах и жизни партии, было очевидно, что на XVIII съезде были решительно осуждены те установки и методы, которыми руководствовались участники троек, а также партийные руководители и сотрудники НКВД во время проведения массовых репрессий.

Перечисление абсурдных обвинений, к которым прибегали клеветники, грубый схематизм в оценке людей свидетельствовали помимо прочего о широком распространении невежественных взглядов и диких предрассудков среди членов партии. В сопротивлении насущным политическим преобразованиям в стране, включая программу всеобщей переподготовки, стремлении партийных руководителей «утопить» своих более образованных конкурентов Сталин увидел проявление враждебности к интеллигенции, которое стало идейным оружием консервативных элементов в партии.

В своем отчетном докладе Сталин заявил: «В нашей партии все еще имеют распространение взгляды, враждебные к советской интеллигенции и несовместимые с позицией партии. Носители этих неправильных взглядов практикуют, как известно, пренебрежительное, презрительное отношение к советской интеллигенции, рассматривая ее как силу чуждую и даже враждебную рабочему классу и крестьянству. Правда, интеллигенция за период советского развития успела измениться в корне, как по собственному составу, так и по своему положению, сближаясь с народом и честно сотрудничая с ним, чем она принципиально отличается от старой, буржуазной интеллигенции. Но этим товарищам, по-видимому, нет дела до этого. Они продолжают дудить в старую дудку, неправильно перенося на советскую интеллигенцию те взгляды, которые имели свое основание в старое время, когда интеллигенция находилась на службе у помещиков и капиталистов».

Рассказав о «мучительном» процессе «дифференциации и разлома старой интеллигенции», Сталин остановился на «бурном» процессе «формирования, мобилизации и собирания сил новой интеллигенции». Он говорил: «Сотни тысяч молодых людей, выходцев из рядов рабочего класса, крестьянства, трудовой интеллигенции пошли в вузы и техникумы и, вернувшись из школ, заполнили поредевшие ряды интеллигенции. Они влили в интеллигенцию новую кровь и оживили ее по-новому, по-советски. Они в корне изменили весь облик интеллигенции, по образу своему и подобию. Остатки старой интеллигенции оказались растворенными в недрах новой, советской, народной интеллигенции. Создалась, таким образом, новая, советская интеллигенция, тесно связанная с народом, и готовая в своей массе служить ему верой и правдой».

«В итоге, – констатировал Сталин, – мы имеем теперь многочисленную, новую, народную, социалистическую интеллигенцию, в корне отличающуюся от старой, буржуазной интеллигенции как по своему составу, так и по своему социально-политическому облику». «Тем удивительно и странно, – продолжал Сталин, – что после всех этих коренных изменений в положении интеллигенции у нас в партии еще имеются, оказывается, люди, пытающиеся старую теорию, направленную против буржуазной интеллигенции, применить к нашей новой, советской интеллигенции, являющейся в своей основе социалистической интеллигенцией. Эти люди, оказывается, утверждают, что рабочие и крестьяне, недавно еще работавшие по-стахановски на заводах и в колхозах, а потом направленные в вузы для получения образования, перестают быть тем самым настоящими людьми, становятся людьми второго сорта. Выходит, что образование – вредная и опасная штука. (Смех.) Мы хотим сделать всех рабочих и всех крестьян культурными и образованными, и мы сделаем это со временем. Но по взгляду этих странных товарищей получается, что подобная затея таит в себе большую опасность, ибо после того как рабочие и крестьяне станут культурными и образованными, они могут оказаться перед опасностью быть зачисленными в разряд людей второго сорта. (Общий смех.) Не исключено, что эти странные товарищи могут докатиться до воспевания отсталости, невежества, темноты, мракобесия. Оно и понятно. Теоретические вывихи никогда не вели и не могут вести к добру».

Дискриминационное отношение к интеллигенции проявлялось в наличии различных категорий при приеме новых членов в партию. Выступая за отмену этих категорий, Жданов в своем докладе сообщал: «Лучшие стахановцы, ставшие мастерами или директорами, т. е. выдвинувшиеся в силу своих талантов и заслуг на руководящие посты, при приеме в партию попадают в положение людей второго сорта. Рабочий или сын рабочего, получивший образование, попадает в четвертую категорию при приеме в партию». А в этом случае ему надо было получить значительно больше рекомендаций для вступления в партию.

Жданов привел несколько примеров такого рода: «Вот, например, один из лучших стахановцев Ленинграда тов. Сметанин, ныне зам. наркома легкой промышленности СССР, бывший рабочий-затяжчик на фабрике “Скороход”. Как лучший стахановец он был выдвинут начальником цеха. Принимали его в кандидаты партии, как начальника цеха, по второй категории. Затем в силу своих заслуг, он был выдвинут директором фабрики, и когда в феврале месяце 1939 года встал вопрос о переводе его из кандидатов в члены партии, ему пришлось вступить в партию уже по четвертой категории.

Человек идет вперед, растет, а условия его приема в партию усложняются и затрудняются, – возмущался Жданов. Он продолжал: – Для таких товарищей, как Сметанин, и для всех, попадающих в такое положение, непонятно, почему условия их приема в партию должны ухудшаться при выдвижении. Тов. Сметанин протестовал и вполне справедливо: “Чем я хуже стал, – спрашивал он, – когда из рабочих выдвинулся в начальники цеха? Чем я хуже стал, когда сделали меня директором фабрики? Почему я должен искать большее количество “рекомендателей”, с большим партийным стажем, когда я был рядовым рабочим?”»

Жданов рассказал и про аналогичную судьбу Карташева, который выступал ранее на съезде с приветствием от трудящихся Лениграда. После того как этот рабочий стал «инженерно-техническим работником», он был переведен во «вторую категорию». Жданов сообщил и о том, как рабочий Мусин из Сталинградской области, который был «выдвинут на руководящую работу, пошел обратно на работу в цех, чтобы быть принятым по первой категории».

Жданов сообщил, что против отмены категорий активно продолжали выступать: «Тут имеются самые разнообразные предложения. Все они исходят из несвоевременности… уничтожения различных категорий. Предлагают установить 2 или 3 категории: одну для рабочих, другую – для крестьян и интеллигенции, или выделить специальную категорию для представителей старой интеллигенции». Жданов категорически заявлял: «Этих предложений принимать не следует».

Очевидно, что сопротивление этим поправкам к уставу исходило от людей, противившихся курсу на обновление партии и ее методов работы. Однако к марту 1939 года позиции этих людей в руководящем звене партии существенно ослабли.

Потрясения, которые пережила партия в ходе событий 1937–1938 годов, привели к существенным переменам в качественном уровне партийных руководителей. В своем отчетном докладе на XVIII съезде Сталин говорил о необходимости смело и своевременно выдвигать молодые кадры. В то же время, исходя из того, что на различных постах в партии и государстве осталось немало и «старых кадров», Сталин занял осторожную позицию. Он сказал: «Одни считают, что при подборе людей надо ориентироваться, главным образом, на старые кадры. Другие, наоборот, думают ориентироваться, главным образом, на молодые кадры. Мне кажется, что ошибаются и те, и другие».

Сталин указал, что «старые кадры представляют, конечно, большое богатство для партии и государства. У них есть то, чего нет у молодых кадров – громадный опыт по руководству, марксистско-ленинская принципиальная закалка, знание дела, сила ориентировки». В то же время он заметил: «Во-первых, старых кадров бывает всегда мало, меньше, чем нужно, и они уже частично начинают выходить из строя в силу естественных законов природы. Во-вторых, у одной части старых кадров бывает иногда склонность упорно смотреть в прошлое, застрять на прошлом, застрять на старом и не замечать нового в жизни. Это называется потерей чувства нового. Это очень серьезный и опасный недостаток».

Говоря о молодых кадрах, Сталин заметил, что «у них, конечно, нет того опыта, закалки, и силы ориентировки, которыми обладают старые кадры. Но, во-первых, молодые кадры составляют громадное большинство, во-вторых, они молоды, и им не угрожает пока что выход из строя, в-третьих, у них имеется в избытке чувство нового, – драгоценное качество каждого большевистского работника, и в-четвертых, они растут и просвещаются до того быстро, они прут вверх до того стремительно, что недалеко то время, когда они догонят стариков, станут бок-о-бок с ними и составят им достойную смену».

Подводя итог этим рассуждениям, Сталин говорил: «Следовательно, задача состоит не в том, чтобы ориентироваться либо на старые, либо на новые кадры, а в том, чтобы держать курс на сочетание, на соединение старых и молодых кадров в одном общем оркестре руководящей работы партии и государства. (Продолжительные аплодисменты.)». И все же Сталин завершал свои мысли словами: «Вот почему необходимо свое-временно и смело выдвигать молодые кадры на руководящие посты». Совершенно очевидно, что Сталин придерживался того курса на выдвижение к руководству более молодых, более образованных людей, который был им ясно определен на февральско-мартовском пленуме ЦК.

В то же время, если тогда Сталин видел в широкой демократизации партийной и советской жизни путь для обновления кадров, то из драматических событий 1937–1938 годов он извлек и другие уроки. Эти события показали, что лишь активное вмешательство центра предотвратило гражданскую войну и распад страны. К тому же не было никакой гарантии того, что после отстранения от власти, а затем и физического уничтожения подавляющего числа инициаторов массовых репрессий новые руководители на местах не выступят вновь против политики центра под тем или иным лозунгом.

В этих условиях Сталин поставил вопрос о пересмотре положений марксизма о роли государства. Указывая на исторические особенности современного развития, Сталин предложил отказаться от марксистского положения об отмирании государства по мере продвижения страны к коммунизму. Он заявил, что государство может сохраниться и при коммунизме, «если не будет ликвидировано капиталистическое окружение, если не будет уничтожена опасность военных нападений извне».

Сталин замечал, что после ликвидации эксплуататорских классов необходимость в их подавлении с помощью государства отпала, но потребность в сохранении государства сохранилась. Он указал на то, что «вместо функции подавления… появилась у государства функция охраны социалистической собственности от воров и расхитителей народного добра. Сохранилась полностью функция военной защиты страны от нападений извне, стало быть, сохранились также Красная Армия, Военно-Морской флот и разведка, необходимые для вылавливания и наказания шпионов, убийц, вредителей, засылаемых в нашу страну иностранной разведкой… Они своим острием обращены уже не во внутрь страны, а во вне ее, против внешних врагов». Поскольку всем репрессированным предъявляли обвинения в связях с внешним врагом, то речь шла не только о вооруженном нападении иностранных держав, но и об их тайной агентуре внутри страны.

Сталин указал и на третье направление государственной деятельности: «Сохранилась и получила полное развитие функция хозяйственно-организаторской и культурно-воспитательной работы государственных органов». На вопросах воспитательной работы Сталин и Жданов особо остановились в своих докладах.

Объясняя важность идейно-воспитательной работы, Сталин повторил и развил в отчетном докладе ЦК мысли, которые он не раз высказывал прежде. Он сказал: «Можно удовлетворительно поставить дело регулирования состава партии и приближения руководящих органов к низовой работе; можно удовлетворительно поставить дело выдвижения кадров, их подбора, их расстановки; но если при этом начинает почему-либо хромать наша партийная пропаганда, если начинает хиреть дело марксистско-ленинского воспитания наших кадров, если ослабевает наша работа по повышению политического и теоретического уровня этих кадров, а сами кадры перестают в связи с этим интересоваться перспективой нашего движения вперед, перестают понимать правоту нашего дела и превращаются в бесперспективных деляг, слепо и механически выполняющих указания сверху, – то должна обязательно захиреть вся наша государственная и партийная работа… Чем ниже политический уровень и марксистско-ленинская сознательность работников, тем вероятнее срывы и провалы в работе, тем вероятнее измельчание и вырождение самих работников в деляг-крохоборов, тем вероятнее их перерождение».

Почти дословно повторяя слова, сказанные им на февральско-мартовском пленуме 1937 года, Сталин сказал: «Можно с уверенностью сказать, что, если бы мы сумели подготовить идеологически наши кадры всех отраслей работы и закалить их политически в такой мере, чтобы они могли свободно ориентироваться во внутренней и международной обстановке, если бы мы сумели сделать их вполне зрелыми марксистами-ленинцами, способными решать без серьезных ошибок вопросы руководства страной, – то имели бы все основания считать девять десятых всех наших вопросов уже разрешенными».

Подчеркивая решающее место марксистско-ленинской теории в процессе образовательной подготовки, Сталин говорил: «Выращивание и формирование молодых кадров протекает у нас обычно по отдельным отраслям науки и техники, по специальностям. Это необходимо и целесообразно. Нет необходимости, чтобы специалист-медик был вместе с тем специалистом по физике или ботанике и наоборот. Но есть одна отрасль науки, знание которой должно быть обязательным для большевиков всех отраслей науки, – это марксистско-ленинская наука об обществе, о законах развития общества, о законах развития социалистического строительства, о победе коммунизма. Ибо нельзя считать действительным ленинцем, именующим себя ленинцем, но замкнувшегося в свою специальность, замкнувшегося, скажем, в математику, ботанику или химию и не видящего ничего дальше своей специальности. Ленинец не может быть только специалистом облюбованной им отрасли науки, – он должен быть вместе с тем политиком-общественником, живо интересующимся судьбой своей страны, знакомым с законами общественного развития, умеющим пользоваться этими законами и стремящимся быть активным участником политического руководства страной. Это будет, конечно, дополнительной нагрузкой для большевиков специалистов. Но это будет такая нагрузка, которая окупится потом с лихвой».

С сентября 1938 года главным пособием в распространении марксистско-ленинского учения стал «Краткий курс истории ВКП(б)». Содержание «Краткого курса» соответствовало тем указаниям и краткому плану, которые были перечислены в письме И.В. Сталина «составителям учебника истории ВКП(б)» от 6 мая 1937 года.

О том, что, по мнению Сталина, потребность в учебном пособии по истории партии возросла после событий 1937–1938 годов, свидетельствовали его слова из выступления 10 октября 1938 года на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам партийной пропаганды в связи с выходом в свет «Краткого курса истории ВКП(б)». Объясняя, почему некоторые члены партии стали сторонниками Бухарина и Троцкого, он говорил: «Что же с ними случилось? Это были кадры, которые не переварили крутого поворота в сторону колхозов, не смогли объяснить этого поворота, потому что политически не были подкованы, не знали законов развития общества, законов экономического развития, законов политического развития. Я говорю о тех рядовых и средних троцкистах и бухаринцах, которые занимали довольно серьезные посты – кто был секретарем обкома, кто был наркомом, кто заместителем наркома… Почему? Оказались политически неподкованными, оказались теоретически необразованными, оказались людьми, которые не знают законов политического развития, и поэтому им не удалось переварить того крутого поворота, который называется поворотом в сторону колхозов… Так как многие из наших кадров оказались политически слабо подкованными, теоретически плохо подготовленными людьми, которые не знали законов исторического развития, которые считали, что ничего из этого не выйдет, вот на этой базе мы потеряли значительные кадры, способных людей».

Сталин объяснял это недостатками идейно-политического образования коммунистов: «Это значит, что мы дело теоретической подготовки наших кадров прозевали… Этот пробел мы можем восполнить. Это начинается с издания Краткого курса истории».

Сталин указал на ключевую роль новой книги в изучении марксизма-ленинизма. Он раскритиковал искусственное «расщепление» коммунистической теории в процессе ее изучения. «Как можно отделить исторический материализм от ленинизма? Никак. То, что писали, чему учили Маркс и Энгельс – это фундамент. То, что дал Ленин нового по сравнению с Марксом и Энгельсом – это продолжение развития. Но не зная фундамента, нельзя понять и того нового, что дал Ленин, надо знать фундамент, надо знать то, что дали Маркс и Энгельс. Но в своей практике мы отделили это дело. Это, конечно, неправильно… Надо говорить не о ленинизме, а надо говорить о марксизме-ленинизме, чтобы фундамент не был отделен от продолжения».

Сталин говорил и об отделении изучения марксистской теории от истории партии: «Так получается: одни изучают историю партии и не считают себя обязанными Маркса изучать». Обращаясь к партийным пропагандистам, Сталин говорил: «Вы расщепили марксизм на части, на историю партии, на диамат, на исторический материализм, – никто не хочет все эти дисциплины изучать… Между тем эта книга замечательна тем, что она все это объединяет. Весь фокус, весь секрет в этом и состоит».

Сталин продолжал: «Обычно история партии, как и всякая другая история, состоит в том, что излагаются факты, излагаются связно, даются некоторые наметки по части связи этих явлений между собой, затем идут хронологические даты, годы и т. д. Вот вам и история! Краткий курс истории представляет собой совершенно другой тип истории партии. Собственно, история партии тут взята как иллюстрационный материал для изложения в связном виде основных идей марксизма-ленинизма. Исторический материал служит служебным материалом… Это курс истории с уклоном в сторону теоретических вопросов, в сторону изучения законов исторического развития».

Обращая внимание на теоретическую сторону новой книги, Сталин подчеркивал: «Теория – это закон истории. Теория представляет собой сумму законов развития общества, развития рабочего движения, развития пролетарской революции, развития социалистического строительства. Надо учитывать, что никогда и никто цельной картины событий не давал». В то же время Сталин указывал, что «Краткий курс» не является произведением, в котором полностью перечислены все законы истории: «Вряд ли наступит время, когда история исчерпает все эти законы. Всегда, в зависимости от условий, вскрываются какие-то новые стороны, новые явления».

Сталин видел в новой книге пособие для изучения законов диалектического развития общества. Важнейшее место в книге заняла пропаганда марксистско-ленинской теории. В «Заключении» «Краткого курса» подчеркивалось: «История партии учит, далее, что партия рабочего класса не может выполнить роли организатора и руководителя пролетарской революции, если она не овладела передовой теорией рабочего движения, если она не овладела марксистско-ленинской теорией».

В 4-й главе книги почти 30 страниц было посвящено краткому изложению основ диалектического и исторического материализма. Этот раздел главы («О диалектическом и историческом материализме»), который был написан Сталиным, стал существенным дополнением к плану, изложенному им в мае 1937 года.

«Заключение» «Краткого курса» напоминало, что «овладеть марксистско-ленинской теорией вовсе не значит заучить все ее формулы и выводы и цепляться за каждую букву этих формул и выводов. Чтобы овладеть марксистско-ленинской теорией, нужно, прежде всего, научиться различать между ее буквой и сущностью… Партия большевиков не сумела бы победить в Октябре 1917 года, если бы ее передовые кадры не овладели бы теорией марксизма, если бы не научились смотреть на эту теорию, как на руководство к действию, если бы не научились двигать вперед марксистскую теорию, обогащая ее новым опытом классовой борьбы пролетариата».

Авторы «Краткого курса» видели в марксистско-ленинской теории созидательную силу, позволяющую осуществлять обусловленные историей глубокие общественные преобразования. Поэтому овладение основами марксизма-ленинизма, диалектическим методом познания действительности рассматривалось как важнейшее условие дальнейшего движения вперед советского общества. Верность марксистско-ленинской теории должна была подтвердить история Коммунистической партии.

Изложение истории партии в связи с историей России позволяло проиллюстрировать закономерность революций в России, победу социалистической революции, развертывание социалистического строительства. Такая система изложения и доказательств должна была убедить читателей в правильности поставленных задач по дальнейшему развитию страны в направлении построения коммунистического общества.

Следует заметить, что, если в мае 1937 года речь шла об «учебнике истории ВКП (б)», то конечный результат был назван Сталиным «кратким курсом». Такой выбор названия вряд ли был случайным. Сталин давал понять, что история, изложенная в этой книге, представляет собой сокращенное и в значительной степени схематичное изложение значительно более сложной и противоречивой подлинной истории партии. Дидактический схематизм «Краткого курса» усиливался простотой изложения. К тому же каждая из его 12 глав завершалась «краткими выводами», в которых были даны недвусмысленные, категоричные оценки положения страны, развития рабочего класса России и социал-демократической, а затем большевистской (коммунистической) партии.

В первой половине книги (с 1-й по 6-ю главу включительно) рассказывалось о развитии общественных процессов, и прежде всего об обострении классовой борьбы в России, что привело сначала к первой русской революции 1905–1907 годов, а затем и к Февральской. Одновременно в этих главах говорилось о месте России в мире и причинах, породивших Первую мировую войну. На фоне этих внутриполитических и внешнеполитических проблем России раскрывалась история возникновения российской социал-демократической партии и роли в ней В.И. Ленина, а затем рождения большевизма. В этой части книги шла речь также о борьбе большевиков во главе с Лениным против меньшевизма и других небольшивистских партий, а также различных группировок внутри социал-демократической партии. Уже во 2й главе книги, как и в последующих, говорилось о борьбе большевиков и Ленина против Троцкого и троцкистов.

Вторая половина книги была посвящена событиям последних 20 лет, начиная с апреля 1917 года до декабря 1937 года. 7-я глава повествовала о перерастании Февральской революции в Октябрьскую и первые месяцы советской власти. 8-я глава была посвящена Гражданской войне 1918–1920 годов. В этих главах анализировалась борьба большевистской партии против сил контрреволюции, включая меньшевиков, эсеров, анархистов и националистов. В дальнейшем в книге утверждалось, что «без разгрома этих партий, стоявших сначала за сохранение капитализма, а потом, после Октябрьской революции – за восстановление капитализма, невозможно было бы сохранить диктатуру пролетариата, победить иностранную военную интервенцию, построить социализм». В 7-й и 8-й главах также рассказывалось об идейной борьбе Ленина и его сторонников против Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Пятакова и других.

С 9-й по 11-ю главу говорилось о восстановлении народного хозяйства в 1921– 1925 годах, индустриализации в 1926–1929 годах, коллективизации сельского хозяйства в 1930–1934 годах. В последней, 12-й, главе шла речь о борьбе партии большевиков «за завершение строительства социалистического общества и проведение новой конституции (1935–1937 года)». Здесь еще больше было сказано о борьбе Ленина, Сталина и их сторонников против различных оппозиционных группировок и блоков внутри партии. В «кратких выводах» 9-й главы подчеркивалось: «Враги большевизма, антипартийные элементы в рядах ВКП(б), на всем протяжении этого периода вели отчаянную борьбу против ленинской партии. Во главе антипартийных элементов в этой борьбе стоял Троцкий. Его сподручными были Каменев, Зиновьев, Бухарин… По существу троцкисты пытались создать в СССР политическую организацию новой буржуазии, другую партию – партию капиталистической реставрации». Однако, как указывалось в «кратких выводах», «партия сплотилась под ленинским знаменем вокруг своего ленинского ЦК, вокруг тов. Сталина и нанесла поражение как троцкистам, так и их новым друзьям в Ленинграде – новой оппозиции Зиновьева – Каменева».

В 10-й главе утверждалось, что в конце 20-х годов «троцкисты перестали быть политическим течением и превратились в беспринципную карьеристскую клику политических мошенников, в банду политических двурушников». Наряду с рассказом о «подавлении сопротивление кулачества» в 11-й главе говорилось о «разоблачении троцкистско-зиновьевского капитулянтского блока, как антисоветского блока, разоблачение правых капитулянтов, как кулацкой агентуры, изгнание троцкистов из партии, признание троцкистов и правых оппортунистов несовместимыми с принадлежностью к ВКП (б)».

В начале последнего раздела 12-й главы так говорилось про подсудимых московских судебных процессов: «Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно было бы приравнять лишь силе ничтожной козявки, видимо, считали себя – для потехи – хозяевами страны и воображали, что они в самом деле могут раздавать и продавать на сторону Украину, Белоруссию, Приморье. Эти белогвардейские козявки забыли, что хозяином Советской страны является Советский народ, а господа рыковы, бухарины, зиновьевы, каменевы являются всего лишь – временно состоящими на службе у государства, которое в любую минуту может выкинуть их из своих канцелярий, как ненужный хлам. Эти ничтожные лакеи фашистов забыли, что стоит Советскому народу пошевелить пальцем, чтобы от них не осталось и следа. Советский суд приговорил бухаринско-троцкистских извергов к расстрелу. НКВД привел приговор в исполнение. Советский народ одобрил разгром бухаринско-троцкистской банды и перешел к очередным делам».

По словам «Краткого курса», «очередные же дела состояли в том, чтобы подготовиться к выборам в Верховный Совет СССР и провести их организованно». Поэтому в остальной части главы речь шла о перестройке партийной жизни в соответствии с постановлением февральско-мартовского пленума 1937 года, а также о подготовке и проведении выборов в декабре 1937 года.

Таким образом, Конституция 1936 года и проведение выборов в декабре 1937 года выглядели высшей ступенью развития советского общества, а также истории партии и современной истории страны. В соответствии с такой логикой изложения исторических событий борьба против конституции и проведения выборов по новому конституционному порядку могла расцениваться как величайшее преступление. Однако «Краткий курс» умалчивал об этой скрытой борьбе и ее огромных жертвах. Не было сказано ни о запросах местных партийных руководителей на проведение массовых репрессий. Умолчал «Краткий курс» и о массовых арестах, а также отставках, а затем арестах многих партийных деятелей, которые были инициаторами репрессий.

На последней странице главы были приведены цитаты из выступления Сталина на предвыборном собрании избирателей 11 декабря 1937 года и итоги выборов в Верховный Совет СССР 12 декабря 1937 года, которые были охарактеризованы как подтверждение правоты слов В.М. Молотова о «морально-политическом единстве Советского народа», сказанных им в докладе по случаю 20-летия советской власти.
Совершенно очевидно, что «Краткий курс» доказывал объективную необходимость революций в России и послереволюционных общественных преобразований. Книга обосновывала правильность деятельности Коммунистической партии в реализации этих общественных процессов и ошибочную позицию, а затем и преступную деятельность врагов партии.

В «Заключении» книги говорилось: «История партии учит, прежде всего, что победа пролетарской революции, победа диктатуры пролетариата невозможна без революционной партии пролетариата, свободной от оппортунизма, непримиримой в отношении соглашателей и капитулянтов, революционной в отношении буржуазии и ее государственной власти… История партии учит, что такой партией может быть лишь партия нового типа, марксистско-ленинская партия, партия социальной революции, способная подготовить пролетариат к решительным схваткам с буржуазией и организовать победу пролетарской революции».

Не меньшее внимание «Краткий курс» посвятил «непримиримой борьбе с оппортунистами» в рядах партии. В «Заключении» говорилось: «История партии учит, что все эти капитулянтские группы являлись по сути дела агентами меньшевизма внутри нашей партии, его охвостьем, его продолжением. Они, как и меньшевизм, выполняли роль проводников буржуазного влияния в рабочем классе и в партии».

«Нельзя терпеть в своей среде оппортунизм, как нельзя терпеть язву в здоровом организме, – подчеркивалось в “Заключении”. – Партия есть руководящий отряд рабочего класса, его передовая крепость, его боевой штаб. Нельзя допускать, чтобы в руководящем штабе рабочего класса сидели маловеры, оппортунисты, капитулянты, предатели. Вести смертельную борьбу с буржуазией, имея капитулянтов и предателей в собственном штабе, в своей собственной крепости – значит попасть в положение людей, обстреливаемых и с фронта и с тыла. Нетрудно понять, что такая борьба может кончиться лишь поражением… Чтобы добиться победы, нужно, прежде всего, очистить партию рабочего класса, его руководящий штаб, его передовую крепость – от капитулянтов, от дезертиров, от штрейкбрехеров, от предателей».

В то же время «Заключение» предупреждало об опасности зазнайства партии. В нем говорилось: «Партия не может выполнить своей роли руководителя рабочего класса, если она, увлекшись успехами, начинает зазнаваться, если она перестает замечать недостатки своей работы, если она боится признать свои ошибки, боится вовремя исправить их открыто и честно… Партия погибает, если она скрывает свои ошибки, затушевывает больные вопросы, прикрывает свои недочеты фальшивым парадом благополучия, проникается чувством самодовольства, отдается чувству самовлюбленности и начинает почивать на лаврах».

Последний вывод в «Заключении» открывался словами: «История партии учит, что без широких связей с массами, без постоянного укрепления этих связей, без умения прислушиваться к голосу масс и понимать их наболевшие нужды, без готовности не только учить массы, но и учиться у масс, – партия рабочего класса не может быть действительно массовой партией, способной вести за собой миллионы рабочего класса».

Затем повторялась мысль, выраженная Сталиным на февральско-мартовском пленуме: «Партия гибнет, если она замыкается в свою узко-партийную скорлупу, если отрывается от масс, если она покрывается бюрократическим налетом». Далее следовала большая цитата из речи Сталина на февральско-мартовском пленуме, включая его пересказ древнегреческого мифа об Антее.

Излагая древний миф, Сталин говорил: «У древних греков в системе их мифологии был один знаменитый герой – Антей, который был, как повествует мифология, сыном Посейдона – бога морей, и Геи – богини земли. Он питал особую привязанность к матери своей, которая его родила, вскормила и воспитала. Не было такого героя, которого он бы не победил – этот Антей. В чем состояла его сила? Она состояла в том, что каждый раз, когда ему в борьбе с противником приходилось туго, он прикасался к земле, к своей матери, которая родила и вскормила его, и получал новую силу. Но у него было все-таки свое слабое место – это опасность быть каким-либо образом оторванным от земли. Враги учитывали эту его слабость и подкарауливали его. И вот нашелся враг, который использовал эту его слабость и победил его. Это был Геркулес. Но как он его победил? Он оторвал его от земли, поднял в воздух, отнял у него возможность прикоснуться к земле и задушил его, таким образом, в воздухе.

Я думаю, что большевики напоминают нам героя греческой мифологии, Антея. Они, так же, как и Антей, сильны тем, что держат связь со своей матерью, с массами, которые породили, вскормили и воспитали их.

И пока они держат связь со своей матерью, с народом, они имеют все шансы на то, чтобы остаться непобедимыми. В этом ключ непобедимости большевистского руководства».


Изложение этого мифа о подвиге Геркулеса, завершившееся поражением Антея, на последней странице «Краткого курса» казалось то ли тревожным предупреждением, то ли зловещим пророчеством. После него следовала лаконичная фраза: «Таковы основные уроки исторического пути, пройденного большевистской партией».

Ясно, что «Краткий курс» должен был служить не только средством убеждения его читателей в правильности «исторического пути, пройденного большевистской партией», но и сводом знаний, позволявших предотвратить возможные поражения и обеспечить новые успехи в будущем.

Как это и следовало из программы переобучения партийных кадров, изложенной Сталиным, «Краткий курс» был предназначен прежде всего партийным кадрам. Он подчеркивал, что «именно потому, что она (эта книга. – Примеч. авт.) демонстрирует на исторических фактах, она убедительна для наших кадров, работающих интеллектом, для людей рассуждающих, которые слепо за нами не пойдут».

Он замечал: «Мы мало внимания обращали на подготовку нашей интеллигенции, на людей, которые работают в нашем руководящем аппарате… Книга эта обращается прежде всего к нашим кадрам, которые мы прозевали».

В то же время Сталин оговаривался: «Слова товарища Жданова насчет того, что книга обращается прежде всего к кадрам, нельзя понимать так, что мы поворачиваемся спиной к рабочим или крестьянам». Очевидно, что книга была предназначена и для лиц физического труда, не имеющих высшего образования.

О том, что «Краткий курс» был предназначен не только узкой прослойке партийных руководителей, свидетельствовал его огромный тираж, который намного превосходил численность партийных кадровых работников и даже всех коммунистов страны. В своем докладе на съезде Жданов сообщал: «“Краткий курс истории ВКП(б)” на русском языке разошелся тиражом около 12 миллионов экземпляров, да и на других языках народов СССР около 2 миллионов экземпляров. “Краткий курс истории ВКП(б)” переведен на 28 иностранных языков и издан уже в числе свыше 673 тысяч экземпляров. Надо прямо сказать, что за время существования марксизма это первая марксистская книга, получившая столь широкое распространение». Тираж новой книги означал, что она должна стать пособием для марксистско-ленинского воспитания значительной части советского народа.

Сталин призывал также «обратить внимание на учащихся, потому что завтра эта молодежь будет командным составом нашего хозяйства, нашей промышленности, нашей культуры, одним словом, всего, что называется управлением государством». Дочь Сталина, Светлана, которой в это время было 12 лет, позже вспоминала, что ее отец подарил ей сигнальный номер «Краткого курса» и надеялся, что она прочтет эту книгу. Из этого следует, что просто написанная книга, по мысли Сталина, могла быть прочитана не только студентами, но и школьниками.

Надежды Сталина на огромную политико-воспитательную роль «Краткого курса» в последующие годы оправдались. Хотя в своем докладе на закрытом заседании ХХ съезда партии Хрущев сказал, что «Краткий курс» – это «книга… проникнутая культом личности», в первом томе «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.», выпущенном в 1960 году, то есть в разгар кампании Хрущева против культа личности и «Краткого курса» (а потому в нем были высказаны критические замечания в адрес этого труда), все же было сказано: «В этой книге освещался исторический путь, пройденный партией, показаны были великие победы, одержанные под ее руководством, значение непоколебимого единства партии и народа. Краткий курс помогал воспитывать социалистический патриотизм в советском народе, вселял уверенность в исторической непобедимости социализма, непобедимости дела Коммунистической партии».

Политруки Великой Отечественной войны вспоминали, что «Краткий курс» был постоянно с ними, так как с этой книгой они проводили занятия с членами партии и комсомольцами на фронте. «Краткий курс» стал незаменимым пособием по политическому воспитанию миллионов бойцов на фронте и тружеников тыла в годы войны. Яркая и убедительная аргументация «Краткого курса» стала мощным и эффективным оружием в борьбе за победу советского народа в годы Великой Отечественной войны.

Оффлайн Константин Кулешов

  • Активист Движения "17 марта"
  • **
  • Сообщений: 93
Глава 30. Сталинское оружие дает осечку

Хотя уроки, извлеченные руководством страны из драматичных событий 1937– 1938 годов, способствовали укреплению морально-политического единства советского народа в годы Великой Отечественной войны и в послевоенные годы, совершенно очевидно, что о многих сторонах этих событий не было сказано, а многие объяснения острого политического кризиса были крайне упрощенными и схематичными. К этим объяснениям вполне можно применить слова Сталина: «Это не точно, а потому неверно».

Прежде всего, многие важнейшие события тех лет были вычеркнуты из официальной хроники. Несмотря на публичные московские процессы и сообщение о суде над Тухачевским и другими, в советских средствах массовой информации не публиковали сведений об арестах многих высокопоставленных лиц. Об арестах и судебном разбирательстве по делам Енукидзе, Рудзутака, а затем Пятницкого, Каминского и других членов ЦК ничего не сообщали. Бесследно исчезали и бывшие члены и кандидаты в члены Политбюро Чубарь, Эйхе, Постышев, Ежов. Исчезновение противников сталинских реформ с политической арены сопровождалось лишь устными указаниями о том, что эти люди «оказались врагами народа». Их портреты снимали со стен государственных учреждений. От школьников 4-го класса требовали, чтобы они замазали портрет маршала Блюхера, который был помещен в учебнике истории.

Для такого умолчания были известные причины. Совершенно очевидно, что признание временного поражения сталинского руководства в 1937 году могло стать шокирующим свидетельством уязвимости советского строя. Объявить на весь мир за несколько месяцев до начала Второй мировой войны о том, что местные партийные руководители СССР сумели навязать руководству страны развязывание беспрецедентных по масштабам репрессий, что наркомат внутренних дел проводил политику, противоречившую целям руководства страны и ее государственным интересам, означало расписаться в слабости советского строя. Кроме того, не исключено, что в руководстве опасались, что пример выступления Эйхе и других при поддержке НКВД или иной силовой структуры мог быть повторен.

Хотя в своей речи по случаю открытия XVIII съезда партии В.М. Молотов уделил значительную часть своего выступления событиям 1937–1938 годов, он ограничился общими рассуждениями о ликвидированной угрозе советскому строю, исходившей от агентуры внешних врагов. Он говорил: «Опыт последних лет показал, что у нас была известная недооценка внешних вражеских сил, была недооценка их вражеской активности и изворотливости в борьбе с СССР. Дело дошло до того, что наши внешние враги из лагеря капитализма замыслили произвести своего рода вмешательство в наши внутренние дела. Это своеобразное вмешательство в советские дела заключалось в попытке некоторых империалистических держав, и особенно фашистских, завезти и разместить своих агентов в органах государственной власти СССР. Они, собственно, захотели применить к Советскому Союзу свой богатый опыт в отношении более слабых буржуазных государств, где подчас в правительственных верхах сидят и решают дела не какие-нибудь, а именно платные агенты и шпионы крупных иностранных держав. Как ни нагло с их стороны, но и по отношению к Советскому Союзу делались такие же попытки через людей, которые вчера еще прикрывали свое гнусное вероломство и измену коммунистическим партийным билетом. Так будет и впредь, если на ловкость и изворотливость иностранных разведок мы не ответим ловкостью и изворотливостью советской разведки. (Аплодисменты.)

Вы знаете, происки внешнего классового врага из лагеря капитализма, особенно из лагеря фашизма, нами разбиты в пух и в прах. Их новый, шпионский прием вмешательства, в котором все эти Троцкие, Рыковы, Бухарины, Зиновьевы, Тухачевские, Радеки, Икрамовы, Любченки сыграли жалкую роль шпиков – вредителей и грязных агентов иностранных разведок, – полностью провалился». Помимо главных фигур московских процессов из инициаторов репрессий был назван лишь Икрамов, но и то, как подсудимый в процессе по делу Бухарина и других.

Так же поступили и другие ораторы. Ворошилов уверял, что «господам фашистским заправилам и их приказчикам было бы приятнее, если бы подлые изменники тухачевские, егоровы, орловы и другие продажные канальи продолжали орудовать в наших рядах, предавая нашу армию, страну».

В своей речи Хрущев перечислил видных руководителей Украины, которые были репрессированы, заявив: «Украинский народ с ненавистью относится к буржуазным националистам, ко всем этим подлым шпионам любченкам, хвылям, затонским и другой нечисти… На них делали ставку польские, немецкие фашисты. С помощью этих врагов украинского народа фашисты хотели закабалить цветущую Советскую Украину».

Упоминаниями этих фамилий на съезде партии был ограничен перечень тех, кто в то время был объявлен «врагами народа». Ни одной фамилии репрессированных не назвал в своем выступлении и нарком внутренних дел СССР Л.П. Берия. Не было сказано в его речи ни единого слова критики в адрес возглавлявшегося им наркомата. Он лишь заявил, что «в деле дальнейшего победоносного движения нашей страны по пути к коммунизму на органы НКВД возлагаются весьма ответственные задачи, ибо наша страна живет и развивается в окружении враждебных капиталистических государств, засылающих к нам шпионов, диверсантов и убийц. Подлые враги народа и впредь с еще большей ожесточенностью будут пытаться вредить, пакостить нам, мешать в осуществлении дальнейшей программы строительства коммунизма. Окруженные вниманием и заботой партии и народа, беззаветно преданные нашей партии, Сталинскому ЦК ВКП (б), родному, любимому вождю товарищу Сталину, работники НКВД, очистив свои ряды от пробравшихся в них вражеских элементов и укрепив свои ряды проверенными кадрами, обеспечат разоблачение, разгром и искоренение врагов народа. (Продолжительные аплодисменты.)». Более о репрессиях 1937–1938 годов ни эти, ни другие ораторы ничего не сказали.

Было очевидно, что советское правительство старалось скрыть также масштабы репрессий с тем, чтобы не давать повода зарубежным государствам, особенно гитлеровской Германии, говорить о политическом кризисе в СССР. Поэтому в своем отчетном докладе на XVIII съезде, который открывался заявлением о том, что «уже второй год идет новая империалистическая война, разыгравшаяся на громадной территории от Шанхая до Гибралтара и захватившая более 500 миллионов населения», Сталин говорил о политических процессах лишь в связи с сообщениями иностранных средств массовой информации о репрессиях в СССР. Он сказал: «Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов “поколебало будто бы советский строй”, внесло “разложение”. Эта пошлая болтовня стоит того, чтобы поиздеваться над ней. Как может поколебать и разложить советский строй очищение советских организаций от вредителей и враждебных элементов? Троцкистско-бухаринская кучка шпионов, убийц и вредителей, пресмыкавшихся перед заграницей, проникнутая рабьим чувством низкопоклонства перед каждым иностранным чинушей и готовая пойти к нему в шпионское услужение, – кучка людей, не понявшая того, что последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства, – кому нужна эта жалкая банда продажных рабов, какую ценность она может представлять для народа и кого она может “разложить”?»

Впечатление о том, что репрессированных было ничтожно мало, усиливалось постоянным повторением слова «кучка», употреблением слова «жалкая». Сталин стремился создать впечатление о том, что репрессии не оказали никакого влияния на жизнь советских людей, заявив: «В 1937 году были приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали 98,6 процента всех участников голосования. В начале 1938 года были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховные Советы союзных республик. Выборы дали Советской власти 99,4 процента всех участников голосования. Спрашивается, где же тут признаки “разложения” и почему это “разложение” не сказалось на результатах выборов?» Двукратное упоминание Розенгольца, который не играл ведущей роли на процессе по делу «правотроцкистского центра», упоминание Якира, который не был ведущей фигурой на процессе по делу Тухачевского и других, видимо, было не случайным. Так Сталин подчеркивал «чужеродный» характер подсудимых, фамилии которых были не похожи на фамилии подавляющего большинства советских людей.

Делая скидку на острейшую международную ситуацию 1939 года, тем не менее, представляется, что хотя бы в узком кругу и на уровне закрытого обсуждения руководство страны должно было произвести честный и глубокий анализ событий 1937–1938 годов. Ведь сразу же после завершения советско-финляндской войны 1939–1940 годов состоялось совещание начальствующего состава Красной Армии в апреле 1940 года, на котором была дана правдивая оценка прошедшей войны, а Сталин обратил внимание на ряд существенных недостатков в вооружении и организации Красной Армии, и особо указал на необходимость покончить с «культом традиций Гражданской войны».

О том, что Сталин сознавал необходимость проанализировать события 1937– 1938 годов, свидетельствуют воспоминания Юрия Андреевича Жданова (сына члена Политбюро), который рассказал о беседе И.В. Сталина с его отцом и другими членами Политбюро вскоре после окончания войны. Тогда Сталин говорил, что для оценки этих событий «необходим предварительный анализ». Очевидно даже после войны он еще не был готов приступить к такому анализу.

К тому же в ответ на слова А.А. Жданова, что для правдивого рассказа о событиях 1937–1938 годов необходимо созвать съезд партии, Сталин с горечью заметил: «Партия… Что партия… Она превратилась в хор псаломщиков, отряд аллилуйщиков…»

Если, выступая перед молодыми военачальниками Красной Армии на совещании в апреле 1940 года, Сталин был уверен в том, что они поддержат его предложения об обновлении методов ведения войны, то у него не было уверенности в том, что он получит такую же поддержку в партии, выступив с призывом пересмотреть оценки событий 1937– 1938 годов. Несмотря на омоложение кадров партии, несмотря на меры по пропаганде марксистско-ленинской теории после издания «Краткого курса» и создание системы партийной учебы, Сталин не был удовлетворен партийными кадрами.

Во-первых, в ходе своего «контрнаступления» Сталину не удалось отстранить от рычагов управления всех малообразованных и малокомпетентных людей, приверженных методам «военного коммунизма». Сталин не мог позволить себе убрать из системы управления даже всех, кто поддержал курс на массовые репрессии в июле 1937 года. В этом случае партия, и так понесшая немалые потери в ходе событий 1937–1938 годов, оказалась бы еще более ослабленной. В результате в Политбюро остались те, кто в октябре 1937 года голосовал против уже согласованного принципа альтернативности голосования на выборах. Целый ряд тех лиц, проводивших «молчаливый» саботаж по отношению к сталинской Конституции, а затем выступал за развязывание репрессий, остался на ответственных и высоких постах.

А поскольку некоторые из них в ходе событий 1937–1938 годов, поддержали Сталина в борьбе против его противников, они не только сохранили руководящие должности, но даже укрепили свое положение. К ним относились бывший соратник Ежова по партийным чисткам Г.М. Маленков, избранный в состав ЦК партии на XVIII съезде партии, Н.С. Хрущев, избранный членом Политбюро после XVIII съезда, Л.П. Берия, который играл значительную роль в развязывании репрессий в Грузии (в июле 1937 года он требовал расстрела 1419 и высылки 1582 человек из Грузинской ССР; потом «лимиты» возросли до 2000 на расстрел и 3000 на ссылку).

Эти люди продолжали действовать привычными для них методами времен Гражданской войны. Хотя ежовщина не повторялась во всесоюзных масштабах, произвол по-прежнему допускался в рассмотрении ряда судебных дел, таких как «ленинградское дело». Неоправданными были репрессии против ряда народов СССР, огульно обвиненных в сотрудничестве с германскими оккупантами. Фабрикация обвинений в шпионаже по-прежнему осуществлялась органами МГБ СССР.

Во-вторых, неполный характер победы над противниками политических реформ отразился и в том, что принцип альтернативных выборов так и не был введен в избирательную практику. Хотя Сталин в своем докладе на XVIII съезде объявил о создании системы партийной учебы, широкой переподготовки всех партийных руководителей с временной (а может быть, и постоянной) заменой их заместителями, не произошло.

Сохранение у власти многих из представителей старых кадров привел к тому, что идейно-теоретическая подготовка на вновь организованных курсах и изучение «Краткого курса» зачастую велись так же формально, как и прежде проводилась партийная учеба. Несмотря на то, что среди руководителей различного уровня появилось большое количество образованных людей, хорошо зарекомендовавших себя в трудовых и боевых делах, Сталин, как и до войны, видел, что они плохо подготовлены в теоретическом отношении. Как и раньше, он имел основания считать, что успешное решение такими людьми чисто практических задач сочетается с их невежеством в марксистско-ленинской теории.

Об этом Сталин написал в своей работе «Экономические проблемы социализма в СССР»: «К нам как руководящему ядру каждый год подходят тысячи новых молодых кадров, они горят желанием помочь нам, показать себя, но не имеют достаточного марксистского воспитания, не знают многих, нам хорошо известных истин и вынуждены блуждать в потемках. Они ошеломлены колоссальными достижениями Советской власти, им кружат голову необычайные успехи советского строя, и они начинают воображать, что Советская власть “всё может”, что ей “всё нипочем”, что она может уничтожить законы науки, сформировать новые законы. Как нам быть с этими товарищами? Как их воспитать в духе марксизма-ленинизма? Я думаю, что систематическое повторение так называемых “общеизвестных” истин, терпеливое их разъяснение является одним из лучших средств марксистского воспитания».

Однако не выше был уровень теоретической подготовке и коллег Сталина по «руководящему ядру». Это стало ясно, когда Сталин решил ознакомить других членов Политбюро со своей работой, рассчитывая устроить ее глубокое обсуждение. Молотов вспоминал: «“Экономические проблемы социализма в СССР” обсуждали у Сталина на даче. “Какие у вас есть вопросы, товарищи? Вот вы прочитали”. – Он собрал нас, членов Политбюро, по крайней мере, основных человек шесть-семь: “Как вы оцениваете, какие у вас замечания?” Что-то пикнули мы… Кое-что я заметил, сказал, но так, второстепенные вещи».

Схожим образом описывает это обсуждение и Микоян: «Как-то на даче Сталина сидели члены Политбюро и высказывались об этой книге. Берия и Маленков начали подхалимски хвалить книгу, понимая, что Сталин этого ждет. Я не думаю, что они считали эту книгу правильной. Как показала последующая политика партии после смерти Сталина, они совсем не были согласны с утверждениями Сталина… Молотов что-то мычал вроде бы в поддержку, но в таких выражениях и так неопределенно, что было ясно: он не убежден в правильности мыслей Сталина. Я молчал».

Такая реакция Сталина лишь могла убедить его в том, что, несмотря на его усилия заставить ведущих деятелей партии усвоить марксистско-ленинскую теорию и мыслить диалектически, его старания не увенчались успехом. Незавершенность победы над противниками сталинской Конституции во многом объяснялась тем, что Сталин не мог найти достойной смены партийным руководителям на всех уровнях и был вынужден довольствоваться «практиками», которые лишь формально осваивали теорию, благодаря которой партия пришла к власти и осуществила грандиозные общественные преобразования в стране. Сталин лишний раз мог убедиться в том, что «хор псаломщиков» или «отряд аллилуйщиков» неспособны осуществить глубокий теоретический анализ ни экономических проблем страны, ни ее истории, ни событий 1937–1938 годов.

Теоретическая беспомощность тех, кто должен был стать его наследниками, пугала Сталина. Известно, что в последние годы своей жизни И.В. Сталин не раз говорил то экономисту Д.Т. Шепилову, то философу Д.И. Чеснокову: «Без теории мы погибнем!»

Известно, что в последние месяцы своей жизни Сталин продолжал разрабатывать теоретические вопросы. По воспоминаниям Молотова, он написал вторую часть «Экономических проблем социализма в СССР». Сталин дал ее прочесть Молотову. Однако после смерти Сталина его рукопись пропала.

Одновременно Сталин предпринял усилия по выдвижению новых людей в высшие органы власти. В ходе XIX съезда в состав вновь созданного Президиума ЦК КПСС было избрано 25 членов и 11 кандидатов. (До съезда в состав Политбюро входило 11 членов. Кандидатом в члены Политбюро был лишь Н.М. Шверник.) Из прежних членов Политбюро в новый Президиум не вошел А.А. Андреев, а 25 человек были новыми в высшем партийном руководстве. Если в прежнем Политбюро лишь Г.М. Маленков имел высшее образование, то в Президиуме таких было абсолютное большинство. При этом трое имели докторские степени гуманитарных наук.

Однако запоздалые попытки Сталина омолодить высшее руководство страны, поднять его теоретический уровень и одновременно вернуться к политической реформе были прерваны его внезапной смертью.

В-третьих, возвращение к событиям 1937–1938 годов потребовало бы пересмотр многих оценок, которые были сделаны наспех, но стали затем каноническими. Между тем уход от глубокого и внимательного анализа исторических фактов противоречил марксистско-ленинскому научному методу исследования истории. Несмотря на то, что «Краткий курс» стал эффективным орудием распространения идей научного осмысления общественного развития, его содержание свидетельствовало о том, что политический кризис 1937– 1938 годов оказался вне внимания этой книги. Те выводы, которые были сделаны в книге из московских процессов, не позволяли понять причины глубокого кризиса и временного поражения советского правительства в его борьбе против противников насущных преобразований.

Вопреки присущему для Сталина умению внимательно анализировать развитие общественных процессов с точностью до месяца, события 30-х годов были освещены поверхностно и без какой-либо детализации. Хотя объективно противники сталинских реформ в 1930-х годах так же выступали против насущных преобразований, как и оппозиционеры 1920-х годов и даже имели связи с ними, они возникли на другом этапе развития советского общества.

Заговоры Ягоды, Енукидзе, Тухачевского, причины, их породившие, отражали качественно иную ситуацию, чем та, что существовала во время открытых дискуссий, в ходе которых были разбиты оппозиционные блоки в партии. О борьбе влиятельных деятелей партии против сталинской Конституции СССР ничего не говорилось ни в «Кратком курсе», ни в каких-либо заявлениях Сталина. Не было указано о развитии нового этапа борьбы в советском обществе между новым и старым, связанной с выступлением секретарей обкомов, крайкомов и ЦК союзных республик с требованиями проведения массовых репрессий. История ежовщины и ее разгрома также осталась вне исторического анализа.

Хотя было очевидно, что капиталистический мир был заинтересован в ослаблении СССР и существовали связи отдельных групп оппозиционеров с зарубежными военными и разведками, место внешнего фактора в событиях 1937 года было сильно преувеличено. А ведь Сталин не раз признавал, что шпионы и другие агенты иностранных разведок – это лишь «жалкая кучка». Тем не менее, почти все репрессированные (а их были сотни тысяч) были обвинены с сотрудничестве с зарубежными спецслужбами. Сомнительными были и версии о шпионаже ряда подсудимых публичных процессов. Объяснение выступлений против курса правительства лишь волей иностранных держав и их разведок было порождено доверием к версиям, сочиненным ежовскими следователями, и мешало увидеть глубокие причины, породившие сопротивление значительной части партийных верхов насущным общественно-политическим преобразованиям.

Такие оценки препятствовали правильному анализу происшедших событий и уводили поиск их причин за пределы нашей страны и в уже ушедшее прошлое борьбы 1920-х годов.

Хотя в печати и в устных выступлениях Сталин неоднократно указывал на низкий профессионализм и вопиюще низкий уровень теоретической подготовки различных партийных и государственных руководителей, их нежелание учиться, их неумение работать, превращение ими органов управления в «семейные артели», интриганство и стремление удержаться у власти любой ценой, эти его мысли не нашли серьезного отражения в «Кратком курсе». Факты о том, что многие партийные руководители требовали огульных расстрелов и высылок сотен тысяч людей, не были изложены в истории партии. В ряде публичных выступлений некоторых из них обвиняли в том, что они были скрытыми троцкистами или бухаринцами, а также агентами иностранных разведок. Главными врагами изображались по-прежнему давно разгромленные в идейно-политических боях троцкисты, бухаринцы, зиновьевцы, которые были объявлены агентами иностранцев.

Хотя в «Кратком курсе» на примерах борьбы с различными политическими противниками большевизма можно было усвоить методику распознавания причин глубоких идейнополитических разногласий, ни в этой книге, ни в политических выступлениях советских руководителей не получил раскрытия острый конфликт между дальнейшим развитием социалистической революции в направлении создания высокопроизводительного и сплоченного общества социальной справедливости без антагонистических классов и попытками остановить его развитие на стадии военизированной организации времен Гражданской войны.

Несмотря на то, что постановление Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 года признавало широкое нарушение правовых норм при рассмотрении дел и таким образом открывало возможность для их широкого пересмотра, очевидно, что руководство страны оказалось не готовым к этому. Ведь в этом случае потребовался бы не только внимательный разбор многочисленных дел, но и одновременно вынесение обвинений в репрессиях тем, кто продолжал занимать и после 1938 года высокие посты.

Следствием этого стали не только личные трагедии великого множества несправедливо оклеветанных людей, но и серьезное искажение истории партии и страны. По сути, марксистско-ленинская теория научного коммунизма не была использована в необходимой степени для анализа событий 1937–1938 годов. Самое главное идейное орудие Сталина дало осечку.

Поверхностные и схематические объяснения этих событий порождали зазнайство, отрыв от земной реальности и народных масс, о которых предупреждал Сталин. В то время как точный и внимательный анализ совершавшегося исторического процесса позволял основоположникам марксизма-ленинизма, а затем и Сталину составлять верные и надежные прогнозы дальнейшего развития, неполная и отчасти искаженная интерпретация истории привела к тому, что грядущие опасности не были замечены, а это стало причиной крупных поражений партии и советского строя. Отказ от глубокого анализа острейшего кризиса 1937 года стал чреват тем, что причины, породившие его, не были изжиты. Временное и частичное поражение руководства в 1937 году, в конечном счете, обернулось полным и сокрушительным поражением Коммунистической партии и советского строя в 1991 году.