Автор Тема: Владимир Игнатьевич Дерябкин  (Прочитано 6274 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Онлайн Людмила

  • Администратор форума
  • *****
  • Сообщений: 8804
Re: Владимир Игнатьевич Дерябкин
« Ответ #30 : 01/12/17 , 08:43:01 »
Преступление и наказание

 Дерябкин Владимир Игнатьевич 

Любил я в те семидесятые годы по возможности покупать иконы в серебряных окладах. Денег нормальных манеж пока не платил, а когда все же и появлялась лишняя сотня-другая, то все равно граммофоны были на первом месте. И все-таки, если попадалась недорого иконка в серебряной ризе, выкручивался, покупал и вешал ее у мамы в доме в станице Каменской.
 И вот как-то еду тогда по Пензе на своей клоунской машинке, а на порожке сидит старенькая-престаренькая бабулька. Остановился, поздоровался, да и задаю ей все тот же, как записанный на магни¬тофонную ленту, вопрос: «Бабуль, я из цирка. Вот разъезжаю по старым местам города и разыскиваю разную старинушку. Нет ли вас чего-нибудь из дореволюционного, а я бы купил?»
 — Ой! Да вас уж столько здесь проехало, и у всех одно и то же: «Есть ли что-нибудь старенькое?» Есть! Я старенькая. Да только никому не нужна.
 И она, чуть улыбнувшись, протянув мне дрожащую руку, сказала: «Ты доведи меня до моей комнаты, это вот здесь рядом». Я помог ей встать. Она взяла меня под руку, и мы медленно-медленно вошли во двор.
 —А вот и мое жилище, — сказала она, — открывай дверь.
 Я открыл и ужаснулся: оно напоминало мне дав¬но заброшенный грязный сарай. Я взял ее руки и тихонько, осторожно провел в ее комнату. Она села на старый просевший диван.
 —Тебя-то как зовут? — спросила она.
 —Володя.
 —А меня Варвара Захаровна. Володя, там в углу на столике должна мелочь лежать. Если тебе не труд¬но, сходи, купи мне что-нибудь поесть.
 —Конечно, конечно, схожу, — и я тут же вышел во двор, сел в машину и помчался в цирк.
 -Толик, — обратился я к своему ассистенту, — загрузи-ка быстренько в машину полмешка гречки, ящик тушенки, чай, сахар, несколько банок сгущенки.
 —Куда это вам столько, Игнатьевич?
 —Да бабуле одной отвезу.
 —Ну вот, теперь вам надолго хватит, — сказал я, выгружая ей еду.
 —Да куда ж ты мне столько навез? На вторую жизнь, что ли? Я тут, пока тебя не было, думала, думала да и решила икону тебе свою продать. Вон она в углу за занавеской. Она у меня красивая, в серебря¬ном окладе. А сейчас передумала продавать, возьми за так. Все равно умру, кто-нибудь заберет. Так уж лучше тебе пусть останется. Вон, снимай ее оттуда.
 Я быстро встал на стул и раздернул занавески. «Ух ты!» На меня смотрел, будто одетый в серебряные вороненые доспехи, Николай Чудотворец.
 Уезжая от бабули, я оставил ей еще и день: уже через полчаса икона стояла у меня в гардеробной.
 —Что же мне с ней делать? — думал я. — Пока
 возить с собой? Или отправить на Дон?
 «Что делать, что делать? Отправляй быстрей домой. Ты же все равно не вытерпишь и кому-нибудь покажешь, или ты уже забыл, как старший Котомцев написал на тебя в комитет комсомола: "Он в кармане носит комсомольский билет, а на шее крест"? А уж если про икону узнают с серебряным окладом, тут тебе точно будет хана».
 На следующий день, тщательно упаковав икону, я почтой отправил ее маме в Каменскую.
 Каждый раз, приезжая домой, я сразу заходил в свою маленькую комнатку, где только и помещался-то один разложенный диван, ложился на него и любовался развешанными на стене иконами. Вот и на этот раз, приехав домой, я сразу зашел в комнату... «Но что это? Что это? — удивился я. — Это же не мои, не те иконы! Мои же были в окладах, а это про¬сто доски примитивного письма».
 —Мама! Мама! — закричал я.
 —Что там случилось, сынок? — испуганно спросила она.
 —Идите сюда. Иконы-то подменили.
 —Как подменили?
 —Да так. Видите, все четырнадцать икон другими заменены.
 —Кошмар, — сказала она и, присев на диван, за¬плакала. — Это, сынок, они, наверное, подменили их, когда я уезжала к вам в Москву.
 —Мама! — снова вскрикнул я, — а Николай, Николай Чудотворец где?
 —А я его, сынок, вон туда за спинку дивана опустила.
 Я встал на диван.
 —Слава Богу! Здесь! — вытаскивая икону, сказал я. — Хорошо, что он от них сюда схоронился.
 Совершенно расстроенный, я уже хотел выйти из комнаты, как вдруг увидел между диваном и стеной небольшой кожаный с теснением футляр, чем-то похожий на футляр для очков. Я взял его.
 —Мама, ваш? — спросил я.
 —Нет, сынок.
 И она, чуть задумавшись, сказала:
 —Это они, наверно обронили очки, когда подменивали иконы.
 Я поднял упругую крышку, и мы обомлели: внутри лежал старинный женский золотой браслет, украшенный бриллиантами, а на внутренней крышке на белом шелке стояла надпись: «Санкт-Петербург, Карл Фаберже».

 13 августа - 28 сентября 2011 года
 

Онлайн Людмила

  • Администратор форума
  • *****
  • Сообщений: 8804
Re: Владимир Игнатьевич Дерябкин
« Ответ #31 : 02/12/17 , 09:11:05 »
Колпак от мерседеса

 Дерябкин Владимир Игнатьевич 


 Звонит мне как-то по осени из Германии мой близкий тогда по цирку друг Саня Калмыков и просит, чтобы я получил купленный им там «мерседес», а потом перегнал его в Москву.
 — Саня, — говорю я ему, — получить-то я его получу — были бы документы, а вот перегонять твоего «мерзавца» — такая у него здесь «кликуха» — боюсь, я же никогда не водил такие машины, сам знаешь, сколько наших цирковых в этих иномарках на трассах небу колеса показывали. Кстати, здесь в Питере Саша Бондарев, он в иномарках разъезжает, позвони ему в гостиницу, попроси, и мы вместе перегоним.
 В порту, среди большого количества западных автомобильных дворняжек, Санин «мерседес» выделялся солидно. На вид он был средних лет, в желтом перламутровом костюме и в черных мишленовских ботинках.
 Сверкнув затемненными стеклами в платиновой оправе, вдруг стал вызывающе орать, когда я попытался открыть его дверь. Отключив сигнализацию, дежурный протянул мне ключи и пропуск: «Можете выезжать».
 Покинув территорию порта, мы сразу взяли курс на Москву. Саша вел машину, а я был пасса¬жиром, и желания сесть за руль у меня не было, тем более мокрая, вперемешку со снегом дорога вдвойне опасна, особенно когда ведешь незнакомую машину.
 Красная лампочка датчика бензина стала намекать на заправку, и мы вскоре остановились у бензо-колонки. Любуясь машиной, я вдруг увидел, что на одном колесе нет декоративного колпака.
 —Саша, Саша, смотри, где-то колпак потеряли!
 —Ерунда, — успокоил он меня, — подумаешь, колпак! Машину бы целехонькой доставить.
 В следующий раз из Германии Саня позвонил мне весной.
 —Деряба, — начал он сходу, — я здесь подумал, подумал и решил подарить этот «мерседес» тебе. Я себе поношенную «девятку» справил, мне пока хватит. Хочу, чтобы ты на красивой машине ездил, ты
 такую машину давно заслужил. Все, привет. Обсуждению не подлежит. Через неделю я прилетаю в Москву, там встречаемся.
 В московской нотариальной конторе Саня заполнял бланки, звонил в таможню, ездил в ГАИ, оплачивал квитанции, и только в конце долгого дня, пустотелая, неприветливая дверь нотариалки захлопнулась у нас за спинами. В документы с моими правами Саня вложил техпаспорт от «мерседеса» и аккуратно сложенную дарственную.
 Колеся с цирком по Россиюшке, чаще на своей машине, чем на поезде, я любил подвозить людей,особенно старшего поколения. Они стоят на обочинах, голосуя встречным машинам. Я никогда не проезжаю мимо, но бывало, нет в машине места, и тогда обязательно жестами и глазами извинялся перед ними.
 До Питера оставалось километров 150, когда я увидел на обочине старушку. Остановился.
 —Ой, спасибочко, — засуетилась она. — Да дай же Бог тебе здоровья.
 Две сумки и пакет я положил в багажник, а ее усадил на переднее сидение. Пока мы ехали, она рассказывала о наступившей нищенской деревенской жизни, и все же гордилась тем, что деревня отказалась продать свою душу городу. Еще жалилась на то, что раньше до города легче добираться было, хотя и машин было меньше, но водили их более добрые люди, а сейчас все эти американские слепые, они обочину не замечают. Прощаясь, она по привычке полезла в карман.
 —Наталья Евстафьевна, не надо.
 —Господи, да чем же мне тебя отблагодарить? Ой, хорошо, что вспомнила, там в багажнике остался пакет, в нем какая-то заморочина, на обочине нашла, из-под снега торчала. Возьми себе, дай Бог, пригодится.
 —Ладно, Наталья Евстафьевна, спасибо. Конечно, пригодится.
 Восьмой дом по Богатырскому проспекту давно спал, когда я подъехал к своей парадной. По радио «Маяк» зазвучала песня Сергея Есенина. Откинув спинку сидения, слушал песню, и вдруг вспомнил о старушке и о пакете, который она оставила мне. Я открыл багажник, взял пакет и вытащил из него тот самый колпак, который мы потеряли прошлой осенью.

Онлайн Людмила

  • Администратор форума
  • *****
  • Сообщений: 8804
Re: Владимир Игнатьевич Дерябкин
« Ответ #32 : 03/12/17 , 12:17:06 »
Казачий дозор

 Дерябкин Владимир Игнатьевич

  «Ты зайди-ка еще и к психиатр, — посмеивался я над собой, идя по коридору краснодарской больницы, — а то у тебя, видимо, с головушкой не все в порядке. Ну не может такое быть!» — и я зашел в кабинет своего давнего друга, а теперь главврача этой больницы.
 — Витя! — начал я сходу, — у меня, по-моему, глюки появились. Представляешь, сейчас лежу в палате и стал вспоминать, как я когда-то у себя в станице Каменской дореволюционную картину купил. А у меня в углу, как наказанный, телевизор стоит, без звука работает. Вдруг смотрю, а на экране моя кар¬тина. Я от неожиданности даже глаза закрыл — открываю, а она по экрану медленно плывет, а потом раз, и пропала.
 Витя рассмеялся и говорит:
 — С головой у тебя все в порядке, а вот эту пере¬дачу по телевизору из казачьего музея станицы Усть-Медведицкой уже показывают второй раз, я ее толь¬ко что тоже смотрел.
 - Так что же, она, выходит, в музей попала? о это уже тебе лучше знать, куда ты ее дел.
 — А, правда, куда я ее дел, — начал я вспоминать. — А дел я ее, Витя, вот куда. Она сначала в доме у мамы за шифоньером стояла, а потом, когда я работал в Тульском цирке, — приехал и забрал. Вот. А в Туле у меня знакомый коллекционер самоваров Васин Яков Наумович. Ну, я приехал и звоню ему, а он и спрашивает — не привез ли я с Дона для него какой-нибудь коллекционный самоварчик. «Нет, говорю я, — их на Дону не так уж и много было. Казаки не жаловали чай, у них узвары были, ну — это навроде компота. Яков Наумович, а вот живопись вас может интересовать? А то я из Каменска старую картину привез. На раме табличка — "В дозоре"».
 «А что там нарисовано?»
 «Зима: заснеженная река, две лошадки стоят, казаки, одетые в шинели, у костра греются, на папахах наискось красные ленточки. Моя бабушка, когда увидела картину сказала — красные ленточки потом дорисовали».
 «А подпись художника есть?»
 «Есть».
 «Какая?»
 «Ковалевский».
 «Ковалевский! — поляк, что ли?»
 «Ну уж это я не знаю, кто он».
 «Меня-то больше, Володя, русские художники интересуют, а у русских я такого не слыхал. А что бы ты хотел получить за нее?»
 «Что бы я хотел получить, — говорю, — да дайте пару тульских адресов, у кого есть интересные граммофоны, и она ваша».
 «Ну ладно, ты пока ее никому не показывай а я завтра вечером подъеду к тебе, и решим».
 Вот так я и отдал ее Басину, а уж с его рук или еще-то она попала в Усть-Медведицкую, не знаю.
 — Володя, а как же ты ее купил?
 Я ее, сначала нашел, а потом уже купил. Я тогда в Каменске был. Ну и собрался ехать на вокзал, билет купить брату а мама и говорит:
 «Сынок, я тут не давно у Анфисы Фирсовны была, да ты ее должен помнить - красивая такая казачка, рядом с вокзалом живет. Она к своей дочери в Ленинград переезжает, а свой дом продает. Там у нее сарай еще дедом ее построен, заедь, полазь по нему, может, и найдешь какую-нибудь старннушку. Только у нее там света нет, возьми фонарик». Приехал я, зашел в сарай, а это не сарай а настоящая барахолка. Фонарик мой носится из угла в угол, из сундука в сундук, все чемоданы, ящики, дубовый буфет, и тот со страху пооткрывал все свои дверцы, но и в нем ничего чайничка от царского времени не осталось. Одна надежда — антресоль, да и мой на нее и поглядывает. Залез я по она вся каким-то хламом набита, я даже расстроился: такой сараище — а ничего настоящего не сохранил, и стал спускаться, как вдруг фонарик выскользнул из руки и упал на пол, а лучиком светил под буфет. Я подошел к нему и, опустившись на колени, как перед алтарем, осторожно-осторожно вытащил из под него вот эту самую картину.

 13 января 2012 года 

Онлайн Людмила

  • Администратор форума
  • *****
  • Сообщений: 8804
Re: Владимир Игнатьевич Дерябкин
« Ответ #33 : 04/12/17 , 13:38:48 »
Золотая пятёрка

 Дерябкин Владимир Игнатьевич 

— Володя, — обратился я к своему сыну. —
 Сегодня начинается строительство нового цирка в нашем Санкт-Петербурге. Давай, по старому русскому обычаю, поедем и положим золотую царскую монету под фундамент. На Руси всегда так делали, когда что-то строили.
 Заехали мы в антикварную лавку, купили золотую пятерку с изображением нашего царя-батюшки Николая и поехали на площадку строящегося цирка, у станции метро «Автово». Едем, а на детской руке Володи монетка лежит, будто вчера отчеканенная: ни единой царапинки. Видно прятали люди па черный день, вот он и пришел. Не сберегли царя тогда, а он и по сей день кого-то бережет. Золотой был у нас царь.
 — Пап, это сколько старинных домов на Руси,
 столько и старинных монет под ними?
 — Да, Володя, такой обычай.
 — Ничего себе, это выходит, вся Русь стоит на золоте?!
 — Да, Володя, она действительно на золотом
 фундаменте установлена природой. Не зря столько
 лет сатана не сводит с нее глаз.
 — А в Америке, как ты думаешь, есть такой обычай?
 — Думаю, нет. Такой обычай мог родиться только у народа с доброй и широкой душой.
 К цирку мы подъехали как раз в тот момент, когда первый КамАЗ, доверху наполненный раствором, словно пофыркивая, готовился сбросить тяжелую ношу и тем самым положить начало закладки фундамента нового цирка. Мы вышли и сразу пошли на¬встречу спешащему- к нам директору.
 Куда же вы подевались? — запричитал он. — Вон сколько народу собралось.
 — Да тут одна идейка задержала. Вспомнил я,
 Александр Адамыч, старую русскую традицию и решил положить эту монету на счастье и память под фундамент цирка, как это делали наши прадеды, и назовем его «Николаевский». Вова, вытаскивай монету.
 Вова вытащил из кармана золотую пятерку.
 — Ох, какая красавица! — воскликнул директор.
 Стоящая рядом с ним переводчица, слыша это, стала быстро, с радостью рассказывать французским коллегам по строительству цирка, что сейчас они увидят одну из старых русских традиций. Стоящие рядом люди с интересом брали в руки монету. Один из французов, взяв в руки монету, стал что-то говорить переводчице.
 — Игнатьевич, хотите послушать, что говорят
 об этой традиции французы?
 — Конечно, конечно. Я-то уже примерно пони¬маю, что говорят они, а вот мой сын спрашивал, есть ли на Западе такая традиция.
 Француз говорит:
 — Зачем настоящую золотую монету, да в фундамент?
 — У них так никто не делает, — говорит переводчица. — Они берут красивую бумагу, пишут на ней год, месяц, число и закладывают в специальном ящике.
 Я взял у француза монету, подошел к машине и положил в деревянный желоб, который медленно заполнялся раствором. Люди зааплодировали. Я по¬смотрел на сына, он улыбался.
 — Володя, — говорю я ему, — помню, как-то давно, лет пятнадцать назад, в разговоре с писателем из Красноярска — Олегом Пащенко мы говорили как раз об этой уникальной русской традиции. Олег утверждал, что на Западе никто не положит монету под фундамент: она же там процентов не даст...

Онлайн Людмила

  • Администратор форума
  • *****
  • Сообщений: 8804
Re: Владимир Игнатьевич Дерябкин
« Ответ #34 : 05/12/17 , 08:29:00 »
Инвалидная коляска

 Дерябкин Владимир Игнатьевич

Отец с войны вернулся без ноги. Но и здесь, дома, его ждала еще одна страшная трагедия... Еще когда в хуторе Скородумовка были немцы, мамин десятилетний брат Коля нашел проложенный ими через огород провод для внутренней связи, вырезал кусок, сел в холодок под ивой и стал скручивать колечки. Прекратилась связь, немцев охватил переполох, они, как «ужаленные», носились на мотоциклах по хутору, разыскивая причину. Забежав с автоматами к нам на леваду и увидев мальчишку с проволокой в руках, они ударили его, и он потерял сознание. Уходя, один из них щелкнул зажигалкой — загорелся покрытый соломой сарай. И, как ни бились с огнем, вскоре полыхнул, а потом и вовсе дотла сгорел и наш родовой казачий курень.
 Старший брат отца, Козьма, знавший эту историю, предложил отцу с мамой переехать жить к нему в станицу Гундоровскую. Занял им немного денег, и они, с горем пополам, сняли совсем маленькую хатенку, напоминающую давно не кормленого быка, с торчащими, как ребра, камнями.
 Отец сделал протез и сразу устроился работать на шахту мотористом. А когда уже мама была беременна мной, к нам домой пришла врач. Посмотрев, как мы живем, она закрыла глаза, покачала головой и сказала:
 —Александра, ну куда же вам второй ребенок?
 Посмотрите, какая же вокруг вас беспросветная нищета. Мама заплакала.
 —Ну, ладно-ладно, — стала успокаивать ее врач, — приходите на следующей неделе в среду, в конце дня, и мы все уладим.
 В коридор гундоровской больницы мама зашла, когда уже никого не было. Незнакомая седовласая женщина-врач, открыв дверь, сказала:
 — Ну что вы стоите? Заходите. Мама зашла и тихонько сказала:
 — А мне нужна Вера Ивановна.
 —Вера Ивановна уже не работает. Я за нее. Чтоу вас?
 Мама, смутившись, показала на живот. Врач отошла к окну, развернулась, посмотрела на маму. Снова подошла к ней и, обняв ее, сказала:
 —Вы такая красивая. Я как мать умоляю вас, неделайте этого... Когда мне было уже пять лет, я залезал на вкопанный в землю столбик, к которому крепился наш забор, садился на него и, поджидая отца с работы, звонко пел:
 Сорвала я цветок полевой, Приколола на кофточку белую,
 Ожидаю свиданья с тобой, Только ж первого шага не сделаю...
 И когда появлялся отец, я легко, как воробей, слетал вниз, и с криком: «Папа! Папочка! Какой гостинец мне передала лисичка?!» — бежал к нему навстречу. Он открывал свою черную дермантиновую сумку с перемотанными синей изолентой ручками и давал мне маленький кусочек сала или хлеба. Я, счастливый, брал его и, от радости подпрыгивая, громко орал на всю улицу: «Лисичка, спасибо за хлебушек!»
 Однажды из Каменска к нам в Гундоровку приехала бабушка. Она переехала туда сразу же после того страшного пожара.
 — Шурка! — сказала она. — Смотри, какая жизнь тяжелая настала. А мы почему-то живем порознь. Переезжайте-ка в Каменск, берите пустующий
 рядом кусок моей земли да и стройте себе, хоть не большой, но свой дом.
 Мы переехали и сразу начали стройку. Машины привозили камень, мама носила на коромыслах воду из колонки, отец, упираясь протезной ногой в кусок доски, второй — месил глину.
 Как-то, уже глубокой осенью, недалеко от нашей стройки остановилась черная машина «МКА».
 Из нее вышел директор пивзавода, где отец работал на проходной сторожем. Он отозвал маму в сторонку и сказал:
 —Александра Аполлоновна! Ну, что он, в самом деле, ваш муж! Ну, пусть хотя бы один раз в месяц выпустит машину с пивом без документов. И мне будет хорошо, и вы бы уже свою стройку давно закончили. Мама подошла и сказала отцу.
 —Нет! — отрезал он. — Вот они какие, эти тыловые парторги! Сталина на него нет!
 Прошло три лета, и мы всей улицей все же справили долгожданное новоселье. Дом был каменный, холодный, а тут еще и зима будто из засады выскочила. Отец привез дрова и искрившуюся на солнышке большую гору угля-антрацита. Бабушка подошла, взяла два куска, один протянула мне:
 —Из такого угля, внучек, казаки крем для сапог делали, растирали в порошок и замешивали на чистом сливочном масле.
 Она положила кусок в ведро, перекрестилась и сказала:
 —Ну, давай, Игнатушка, с Божьей помощью, затапливай печь.
 Отец не любил зиму. «На одной ноге не находишься», — говорил он. И, как ее ни опасался, однажды, все же, упал и сломал руку. Уложили в больницу, но пролежал он недолго: куда там, с протезной ногой в общей палате — все беспокойство... Ложась спать, отстегивай его, а утром встал — пристегивай. А уж если надо и ночью встать...Короче, плюнул на все и ушел домой долечиваться.
 И тут вдруг из Ростова приходит письмо с извещением — предлагают отцу пройти медкомиссию на предмет выделения ему инвалидной мотоколяски. Вот уж тогда отец зарадовался! Только о ней и говорил:
 «Какая-никакая, а все ж машинешка будет — помощница мне».
 И вот однажды под окнами нашего дома прозвучал сигнал. Мы с мамой выбежали на улицу. У ворот стояла, поблескивая свежей краской, синенькая мотоколяска с брезентовой крышей, а возле нее стоял улыбающийся отец.
 С тех пор прошло десять лет, приближалось мое совершеннолетие, а я, все не переставая, мечтал о цирке.
 — Вот забожался тебе этот цирк! — говорил, хмурясь, отец. — Разве это дело, всю свою жизнь в чемоданах возить?! И дома-то своего иметь не будешь. А хозяйство, нажитое на одной ноге, кому передам?
 Но переубедить меня было уже невозможно. И как только я получил новенький паспорт, за мной приехал мой родной брат Анатолий и увез меня в Ленинград. Прошло еще шесть лет, и я стал артистом цирка, клоуном.
 И вот, наконец, еще одна долгожданная мечта осуществилась: наши гастроли проходят в Ростове, всего в ста сорока километрах от родной станицы Каменской. Каждый выходной я мчался на автостанцию, садился в автобус и ехал домой.
 А когда гастроли подходили к концу, отец вдруг сказал мне:
 «Сынок, ты бы забрал мою мотоколяску, поистрепалась она вконец, все равно стоит, ржавеет. А ты придумаешь какой-нибудь смешной номер и будешь людей радовать».
 Погрузили мы коляску в грузовик, да и привезли в Ростовский цирк. Подварили кузов, впереди, на капот, закрепили большие фары, похожие на глаза, нарисовали растянутый в улыбке рот. Вместо бампера прицепили красную, в белый горох, бабочку. А на место брезентовой крыши надели круглую соломенную шляпу. И получился оригинальный веселый автомобиль.
 А когда я взял медведя и стал дрессировщиком, тут-то и пришла мысль сделать номер «Медвежий автосервис». И вот, однажды, выкатилась на манеж ярославского цирка переодетая отцовская мотоколяска. Зал смеялся, аплодировал. Машинка нравилась всем, особенно детям. А в ней сидела моя жена Людмила, участница номера. Машина якобы ломалась, инспектор манежа «звонил» в автосервис, и тут же приезжал на своем мотороллере медведь-автомеханик по кличке Герасим. Чинил машину, а потом неуклюже и трогательно ухаживал за симпатичной хозяйкой и, упав на колени, дарил ей большое атласное сердце.
 Да только сотни и сотни тысяч зрителей, смотревшие тогда этот номер в цирке и по телевизору, номер мирового класса, как в то время писала тогда одна центральная газета, так и не узнали, что под смешной и доброй маской клоунского автомобиля многие годы была спрятана мотоколяска моего отца — инвалида Отечественной войны, Игната Харитоновича Дерябкина.

 31 мая 2011 года
 Продолжение следует...

Онлайн Людмила

  • Администратор форума
  • *****
  • Сообщений: 8804
Re: Владимир Игнатьевич Дерябкин
« Ответ #35 : 06/12/17 , 08:43:24 »
Прости

 Дерябкин Владимир Игнатьевич

 Гастроли в Тульском цирке подошли к концу. За кулисами на доску объявлений повесили листок с разнарядками, кому куда: кому в Ростов, кому в Иркутск, а кому и в Тюмень, а мне главк предоставил отпуск. За двадцать лет двадцать отпусков, и редко когда я не бывал у себя на Дону. Тянет меня в родные края.
 Навьючил я свою машину, да на следующий день с утречка и тронулся в путь. Еду, а рядом от машины тень горбатая, будто верблюд, наперегонки бежит, а мне смешно и кажется: еще чуть-чуть, и он начнет плевать в мое полуоткрытое окно. Долго он бежал рядышком, а потом потихонечку стал отставать, отставать и пропал. Да и я уже, подъезжая к Воронежу, подустал. Дай-ка, думаю, остановлюсь возле вон того старенького покосившегося домишки, передохну, а заодно и спрошу у хозяев: нет ли там у моего друга-чердака какой-нибудь старинушки?
 Подошел к дому, дверь не закрыта, постучал: никто не отвечает. Зашел: в сенях прохладно, как и на улице; россыпью на полу лежат пахучие яблоки. Вошел в дом, огляделся: давно не беленная печь, железная кровать, в углу иконы. Я хотел было выйти, но в дверях показалась старушка. С трудом, перешагнув через порожек, она остановилась с дровами в руках. Я принял у нее поленья и сложил возле печи.
 — Спасибо, внучок, — сказала она, отдышавшись. — Яблочек, что ли, купить хочешь?
 — Да нет, бабуль, я по другому делу. Не завалялся ли у вас там на чердаке граммофон? Помните, когда-то такой ящик с трубой был?
 — Ой, нет, милок, у нас его в доме сроду не было.
 — Ну ладно, ладно, бабуль, тогда извините.
 И я уже хотел уходить, как вдруг увидел на стене единственную небольшую фотографию в овальной рамочке: на пожелтевшей от времени карточки совсем юный паренек в гимнастерке и лихо сдвинутой на левую бровь пилоткой.
 — Кто это? — спросил я.
 Старушка встала, подошла к стене и, морщинистой рукой поводив по стеклышку, сказала:
 - Сын мой. С фронта не вернулся, так и живу
 одна. Она вздохнула и без всякой связи с только что сказанным стала просить купить яблоки.
 — Да не нужны мне яблочки, бабуль.
 — Ну ладно, ладно, — будто почувствовав свое унижение, сказала она, — на, возьми хоть два яблочка на дорожку.
 У меня перед лобовым стеклом на полке щитка приборов наклейка была: улыбающаяся блондинка в овальной рамке. Эта наклейка отражалась в стекле и назойливо лезла в глаза. Я-то давно уже ее не замечал, а тут еду и вдруг вижу: не блондинка в рамочке, а тот самый паренек в гимнастерке смотрит на меня. И как-то так не по себе стало, что не купил я у его матери яблоки. «Да ведь не нужны они мне, эти яблоки, не нужны», — стал оправдываться я. Но дальше ехать уже не мог и, развернув машину, я полетел обратно.
 Зашел в дом. Старушки в комнате не было. На лавке, где она сидела, стояло ведро с яблоками. Я положил деньги на стол, пересыпал яблоки в пакет и, уходя, взглянув на фотографию, сказал: «Прости».
 
 10 июля 2011 года