Последние сообщения

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
1
СЛУШАЕМ ПЕСНИ АЛЕКСАНДРА ХАРЧИКОВА / Солдатушки...
« Последний ответ от Людмила Сегодня в 10:09:04 »
Солдатушки... - https://yadi.sk/d/DSeIAc413QfQFm

Стихи, народные и А. Харчикова, музыка народная, исполнение Александра Харчикова


Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши жены?
- Наши жены - ружья заряжены,
Вот где наши жены!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши сестры?
 - Наши сестры - сабли наши востры,
Вот где наши сестры!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши детки?
- Наши детки - пули наши метки,
Вот где наши детки!...

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши матки?
- Наши матки - белые палатки,
Вот где наши матки!
Наша хата – лагерь супостата,
Вот, где наша хата!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши Отцы?
- Наши Отцы - храбры полководцы,
Вот где наши Отцы!
- Наши браты - русские солдаты,
Вот, где наши браты!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши деды?
- Наши деды - славные победы, русские
Вот где наши деды!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши сваты?
- Наши сваты - грОмы канонады,
Вот, где наши сваты!
- Наши сваты - пушки да гранаты,
Вот, где наши сваты!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваша сила?
Наша сила - Матушка Россия,
Вот, где наша сила!

- Наша сила - Родина едина,
Вот, где наша сила!
- Наша Слава - Русская Держава,
Вот, где наша Слава!
2
Эпиграммы / Re: Хрящевский Александр Павлович
« Последний ответ от А.Хрящевский 15/12/17 , 19:31:13 »
           о восторгах, балете и президентском дуэте...

     Анна Голубева  журналист
    Песков в восторге. Кудрин в восторге. Абрамович в восторге. Собчак в восторге. Эрнст в восторге. Государственные СМИ в восторге. Демократические СМИ в восторге. Гламур в восторге. Чиновники в восторге. В ложе сидел кто-то охраняемый ФСО — непонятно кто, но тоже в восторге. Балет «Нуреев» на глазах превратился в скрепу. Серебренников объединяет нацию. Жалко, он дома сидит и не видит.
https://echo.msk.ru/blog/golubevavera/2108592-echo/

    Долгожданное всей гомолиберальной политической элитой РФ событие все-таки свершилось — 9 декабря в Большом театре показали балет "Нуреев", который поставил подследственный борец за права педерастов Кирилл Серебренников. После представления часть труппы вышла на поклон, надев футболки с фотографией Серебренникова и с надписью "Свободу режиссёру".
http://xn----ctbbwlldibd3aei7k.ru-an.info

      * * *
Цвет в Большом! Бомонд! Элит(ц)а!
Там таки.и.ие были Лица…

И не лица даже. Лики!
(Как бы беса не накликать.)

Расступись земля и небо!
И кого там только не было?!

Слепит взор и вянут уши -
Кудрин, Эрнст, гламур и Ксюша!       

Вот сквозь землю провалиться -
Все VIP-задницы столицы!

Шок у нравственной полиции -
Чисто кастинг жополицых!

Все в экстазе, все восторге!
Меркнут римлянские оргии.

И Мединский тут, и Ельцины, 
Песко-Навкино семейство –
На какой доход надеются
Заднеприводновладельцы?!

В прославлении «звезды»,
В лицезрении  …..
Стонут  з а д н и е  ряды.

Мы в России – не в Италии,
В моде  .опы-гениталии!

Даже в касте президентской
Нынче новая тенденция -

Нынче, даже на галерах,
Глав-рабы гребут дуэтом.

И также в области балета 
Задом  мы ко всей планете!

Это кто же, это что же
За продвинутый вельможа,
Как на ложе, в царской ложе
Под охраной  ФСО-шной?

Быть не может! Быть не может!
Холостяк, но всё же, всё же…

Восхищаемся Гарантом,
Восторгаемся Гарантом,
Видно даже без огранки (охранки)-
Он – Алмаз многокаратный!

Жаль, что с «Ладою-Калиной»
Дружба нежная ослабла.
Но - имеются «Калибры» 
Самовылетом со склада!

Хмуриться не надо Лада - 
Экс-чукотский губернатор

Может в розницу и оптом
Островным делиться опытом.

Фуа-гра - не пецки-клёцки!
Только избранным даётся
Голубая Камасутра!
Это слишком ценный опыт
И плебеям недоступно                                 
Наслажденье  мужней  .опой.

    _______

Скудоумна  и паскудна
Сексбалетная культурка.

От Большого послевкусие
Погнусней, чем «Райот Пусси».

Не в традиции у русских
Тяга к «заднему» искусству.

  13-15.12.17

3
ВОЙНА / Re: Пленные немцы
« Последний ответ от Ashar1 15/12/17 , 19:14:57 »
Первые пленные немцы в блокадном Ленинграде

https://www.youtube.com/watch?v=sp-r70mzWzk

<a href="https://www.youtube.com/v/sp-r70mzWzk" target="_blank" class="new_win">https://www.youtube.com/v/sp-r70mzWzk</a>
4


Какие прекрасные одухотворённые интеллигентные лица !!  ( восхищённо наливает боярышника)
5
Юридический раздел / Re: Зона
« Последний ответ от малик3000 15/12/17 , 13:36:21 »
В России растёт число заключённых, спасающихся в тюрьме от нищеты

«А в тюрьме макароны дают!» – эта фраза в кризисной реальности уже перестаёт восприниматься как шутка. Правозащитники отмечают, что всё больше заключённых, вышедших из мест лишения свободы, возвращаются обратно из-за банальной нищеты: в колонии сытнее и теплее. Этот тренд особенно заметен среди женщин и пенсионеров.
Последние обновление 15:13 13 Ноя, 2017

Телеграм-канал Just the Judge опубликовал данные статистики, свидетельствующие о настораживающем тренде: растёт число заключённых, попавших в места лишения свободы в пенсионном возрасте. Если число молодёжи, попадающей за решётку, в 2006 – 2016 годах неуклонно снижалось, а число заключённых зрелого возраста оставалось практически неизменным (с небольшой тенденцией к снижению), то среди старшего поколения тренд определённо удручающий.

За десять лет количество лиц старше 60 лет, отправившихся в колонии, выросло более чем в 1,5 раза! Заметно также увеличение преступников, осуждённых в возрасте 55 – 60 лет.

Ведущий канала, работающий в судебной системе РФ, с сарказмом комментирует: «Вот как выглядит провал пенсионной реформы». К сожалению, при нынешних пертурбациях с пенсионными баллами данный тренд, похоже, будет нарастать. Если же пенсионный возраст в России увеличат, то, вкупе с высокой безработицей и трудностями в поиске работы для людей старшего поколения, это приведёт к взрывному росту «стариков-разбойников».

Правозащитники из организации «Русь сидящая» также отмечают аналогичный негативный тренд среди женщин. Из-за трудностей в поисках работы после выхода из колонии и нищенских условий существования они совершают новые преступления, чтобы вернуться туда, где хотя бы кормят и дают койку. Правозащитники приводят такой пример: мать четырёх детей, вышедшая на свободу, обнаружила, что пособия, которые выдавались её родственникам, пока она находилась в колонии, оказались выше, чем её заработок на воле. Чтобы прокормить детей, вернув им пособия, женщина совершила кражу и вернулась в колонию.

К сожалению, такие случаи становятся всё более распространёнными: выжить в колонии проще, чем на свободе, где минимальный размер оплаты труда ниже, чем в Гондурасе.
6
Расы, народы, языки / Re: Мат-перемат
« Последний ответ от малик3000 15/12/17 , 13:29:55 »


7
ПОЛИТИКА И ОБЩЕСТВО / Re: Выборы
« Последний ответ от малик3000 15/12/17 , 13:26:49 »


8
Преступная власть / Re: Позор России
« Последний ответ от малик3000 15/12/17 , 13:17:55 »





9
ВОЙНА / Re: Пленные немцы
« Последний ответ от малик3000 15/12/17 , 12:42:52 »
Я только военнопленный, с которым обращаются неожиданно хорошоОсновнойcolonelcassad15 декабря, 10:28


По наводке читателей. Глава из воспоминаний командира саперного батальона вермахта Гельмута Вельца, который попал в плен под Сталинградом и вступил в комитет "Свободная Германия".
В ней как раз демонстрируется проблема немецких пленных после Сталинградской битвы через призму восприятия автора, которому Сталинрад прочистил мозги.

Глава под названием «Сталинград» закончена.

Позади — разрушенный, разбомбленный, сожженный город. Позади — могилы, сотня разбитых германских полков, двадцать две дивизии. Позади — смерть в снегу. Только мы уцелели, хотя в Берлине нас считают мертвецами, хотя там желают, чтобы вся 6-я армия лежала в одной могиле на всех: генералы, офицеры, унтер-офицеры, рядовые — все до единого человека. Но мы живем. И все высокопарные слова о «фронтовом товариществе», траурный креп и приспущенные флаги ничего не меняют.
Позади остаются километр за километром. Шаг за шагом мы движемся вперед. Через каждые несколько метров останавливаемся передохнуть. Сил больше нет, а воля потеряна в Сталинграде. Она погребена залпами ракетных минометов под развалинами огромного города на Волге, под окрашенной кровью ледяной, крышкой снежного гроба, разорвана в клочья вместе с погибшими от снарядов. Проходят часы. Но усталая череда уцелевших солдат все тянется своей дорогой, то в гору, то под гору, останавливаясь и снова двигаясь в путь.
Солнце клонится к западу. Уже скрылось за горизонтом огромное поле битвы. А мы все еще вновь встречаем на своем пути множество русских орудий, миномет за минометом, танк за танком. Видим резервные полки и дивизии. Они стоят и стояли здесь уже недели, чтобы закрыть любой прорыв. Нас опоясывало кольцо толщиной 30—40 километров. Только одной нашей боевой группе противостояло 120 реактивных минометов. А у нас уже не было ни единого орудия. Зато у нас были лазареты, перевязочные пункты, кладбища и могильщики. Темнеет в глазах, когда думаю, что противник был в состоянии нанести и еще более мощный удар. Теперь мы видим это сами. И мы понимаем: война проиграна.

Там, где Волга делает свой последний изгиб на восток, лежит город Красноармейск. На его холмистой западной окраине казармы, окруженные плотными рядами колючей проволоки. Шесть сторожевых вышек с пулеметами и мощными прожекторами, подходить близко к забору не разрешается.
В первые дни февраля 1943 года казармы переполнены. Уцелевшие солдаты и офицеры 6-й армии набиты здесь как сельди в бочке. Но они равнодушны к тесноте. Последние месяцы сделали их ко всему безразличными. Только вот волну холодов переносить тяжело. При сорока пяти градусах ниже нуля пленные думают: утонуть лучше, чем замерзнуть. И еще на пару сантиметров придвигаются поплотней друг к другу. Ошметки рядом с ошметками, рвань — с рванью, тысячи вшей переползают от одного к другому, от койки к койке, заражая сыпняком истощенные тела. Их температура тоже сорок градусов, только не мороза, а жара. Но никто из пленных не замечает этого.

Рядом со мной на нарах лежит полковник-пехотинец.
— Что с полковником Прештиеном?
— Застрелился.
— А его адъютант Келлер?
— Застрелился.
— А Айзбер?
— Убит.
— Что-нибудь знаете о генерале, командире 371-й?
— Да. Застрелился.
— Почему?
— В самом деле, почему?

* * *

Через неделю становится немного просторнее. Многие из тех, кто лежал рядом с нами, уже покоятся на улице. Причина — сыпняк, дизентерия, потеря сопротивляемости организма. Ведь около семидесяти дней мы почти не получали пищи. А теперь люди умирают от голода с куском хлеба и колбасы в руке. Организм ничего не принимает. Врачи качают головами и вскрывают следующего. Вскрытие показывает: сужение и антиперистальтика кишечника и желудка, они не могут выполнять свои функции.
Девяносто процентов всех пленных шло в лагерь с высокой температурой. Несмотря на самый тщательный уход, многих из них уже не спасти. Русские врачи борются за жизнь каждого. Медицинские сестры сидят у постелей день и ночь. Они делают все, что могут, не щадят сил и даже своей жизни: ведь многие из них заражаются и через несколько дней повторяют путь своих пациентов.
Один из пленных, открывая консервную банку, порезал левую руку. Из раны вытекло три капли крови. Этого достаточно. Поранившийся ложится на койку, через пять минут он умирает.
Голодный психоз удерживается, несмотря на регулярное питание. Мы потеряли меру всех вещей. Боимся умереть от истощения, если не поесть чего-нибудь через каждые полчаса. Это рождает ощущение неутолимого голода.


* * *

Прошло недели две — точно мы не знаем, это нас не интересует. Распорядок дня прост. Спим, дремлем, едим. И ходим посидеть на корточках на двор, под открытым небом, туда, где от мороза гудят телефонные провода и часовые бьют ногой об ногу. У всех у нас понос. Двух пленных часовые уже отгоняли выстрелами от забора, к которому они слишком приблизились, чтобы уединиться от других. В голову мы пули получали достаточно часто, но вот в зад... Это совсем ни к чему.
Однажды у входа в казармы останавливается элегантный лимузин. Из него выходят полковник в полушубке и пожилая женщина, они направляются к коменданту лагеря. Барометр спертой атмосферы наших нар сразу поднимается. Через несколько минут начинают курсировать самые невероятные слухи. Проходят минуты напряженного ожидания. И вот уже полковник с одетой в черное женщиной стоит у наших нар. Он обращается к нам со словами дружественного приветствия:
— Добрый день, господа! — А потом садится на шаткий табурет. Пока он закуривает сигарету, все жадно смотрят на нее, тогда он раздает наполненную на три четверти пачку. Тут уж не до вежливости, не до соблюдения рангов и чинов. Все хищно бросаются на сигареты, картина малопривлекательная. Полковник улыбается. Начинает беседовать. Пожилая женщина переводит.
— Господа, я приехал сказать вам, что вы сегодня поедете в Москву.
— Нам это ни к чему, господин полковник! — Это мой сосед полковник Вебер высказался за всех остальных. — При сорока пяти градусах мороза мы так и так замерзнем в вагонах для скота. Пусть уж лучше нас сразу поставят к стенке!
— Но, господа, вы же в Советском Союзе, а не в Германии! У нас с пленными обращаются по-человечески. Разве кто-нибудь говорил о вагонах для скота? Вы, разумеется, поедете в пассажирских вагонах.
— Особенно хорошего обращения мы пока не заметили.
— Может быть, и так. После такой битвы, какую мы пережили, жизнь нормализуется медленно. А чего вы, собственно, ожидали? Что мы отправим вас в дом отдыха? Будем кормить ветчиной и поить вином? Нет, господа, вы у нас не в гостях, мы вас к себе не звали, на Волгу не приглашали! И тем не менее все-таки будем обращаться с вами прилично, а после войны вернетесь на родину.
— Ну, это мы еще увидим. Но для начала нам нужны не пассажирские вагоны, а лучшая еда и санитарные условия.
— Ничего другого предложить вам не можем. Здесь все разрушено и опустошено вами же самими. Для регулярного обеспечения продовольствием девяноста тысяч пленных не хватает транспорта. Кроме того, мы опасаемся возникновения эпидемий, как только потеплеет. Поэтому наше правительство хочет, чтобы вы как можно скорее покинули этот район. Начнем с генералов и старших офицеров. Пройдете вошебойку, а потом отправитесь на вокзал.


* * *

Первый раз нам показали в зеркале наше недавнее прошлое, наши собственные дела и их последствия. И поэтому адресованные нам слова постепенно возымели свое действие. Но в данный момент мы не способны пережить ничего, кроме ужаса.
Через полчаса все мы сидим на своих нарах в чем мать родила. Наше барахло связали в узлы и унесли в дезинсекционную камеру. Оттуда наша одежда должна вернуться без насекомых. Насчет действительной цели нашей поездки высказываются самые разнообразные предположения. В пассажирские вагоны не верит никто.

Уже раздается команда «Выходи!», а мы еще только получаем жалкие отрепья. Поспешно натягиваем их на свои отощавшие тела. Но некоторых предметов одежды не хватает. Очевидно, военнопленные, обслуживающие баню и вошебойку, кое-что оставили себе «на память». Так и получается, что полковник выходит в одних носках, а майор — в исподнем. A, все равно, до вокзала только два километра.
Двигаемся в темпе похоронной процессии. Ноги не слушаются. Теперь мы и сами замечаем, что только-только спрыгнули с лопаты могильщика. Поэтому нам понадобился битый час, пока мы добрались до путей, где стоит наш состав. Нас ведут мимо товарных вагонов, мимо общих вагонов. Стой! Да, действительно, перед нами купированные вагоны, настоящие купированные вагоны! Глазам своим не верим. Советский полковник сдержал свое слово!
Распределение по вагонам происходит быстро. Через пять минут мы уже сидим в своем купе, полки заправлены белоснежным бельем. Смотрим друг на друга, никто не решается лечь на него в своих грязных брюках. Но растерянность быстро проходит. Подтягиваюсь на руках на верхнюю полку и уже хочу устроиться поудобнее, как слышу молодой женский голос:
— Добрый вечер, господа, вы уже получали сегодня сигареты?

От неожиданности резко поворачиваюсь и чуть не падаю вниз. Внизу стоит, улыбаясь, сияющая чистотой девушка в белом переднике и с подносом в руке. На подносе — пачки сигарет. Когда пленных спрашивают, получили ли они что-нибудь, они, конечно, отвечают: нет. Но на этот раз оно действительно так. Сигарет нам в Красноармейске не давали. А теперь каждый получает по целой пачке! И даже спички.

Шинели и шапки висят на крючке. Лежу на верхней полке и затягиваюсь пряной сигаретой. После многих недель без курева перед глазами у меня плывут круги; лампа, полки, окно приобретают расплывчатые очертания, и я уже плохо соображаю, кто я и где я, правда это или сон. А может быть, все это уже на том свете и я давно истлел в массовой могиле? Или в последний момент ум мой помутился? Неужели после этой мясорубки я в пассажирском вагоне еду через Сталинград в купе с белоснежным бельем, с сигаретой в руке, небрежно расстегнув старый мундир, и со мной дружелюбно разговаривает русская девушка? Нет, это непостижимо, это невероятно, это не может быть правдой! Прикусываю себе язык, чтобы почувствовать боль и ощутить, что все это происходит наяву, так, как я вижу и слышу. Нет, я не мертв и не сошел с ума, но я и не мирный турист, который едет в Москву по путевке бюро путешествий. Я только военнопленный, с которым обращаются неожиданно хорошо.

В этот вечер я и мои соседи по купе не перестаем удивляться. Нас обеспечивают хлебом и салом, мясом, колбасой, рыбой, сахаром, дают ложки и вилки. И каждому даже выдают по куску туалетного мыла. Просто не знаем, куда положить эти богатства.
Нельзя отрицать, настроение наше поднялось. Еще несколько часов назад мы сидели на своих деревянных нарах, размышляли и фантазировали, что с нами будет, и ждали очередного ломтя хлеба. Не удивительно, что барометр наш тогда не указывал на «переменно». Никто не мог сказать, что принесет нам будущее. Правда, и теперь еще никто не может сказать нам этого, но исчезло чувство скованности, чувство, что  на тебя в любой ситуации смотрят только как на врага, как на подстреленного хищника, с которого и в клетке нельзя спускать глаз. Исчезло чувство страха, что нам придется отвечать за все злодеяния нацистов, за вещи, о которых мы знали только по слухам, чувство вины за то, что мы никогда ничего не делали против этого. Сейчас все это как-то отошло на второй план. Человек снова дышит. И тесное купе наполняется оптимизмом.


В рубашке и кальсонах лежим мы на своих полках, под белыми пододеяльниками и курим. Иногда посматриваем в окно, когда проезжаем станцию или пропускаем военный эшелон с танками и иной техникой, который с грохотом проносится мимо нас к фронту. Наш разговор — и это вполне понятно — вертится вокруг одной и той же темы: неопределенность нашего будущего. После наглядного урока, который преподали нам Советы, нас в первую очередь волнует уже не исход войны. Поражение Германии почти все мы считаем неизбежным фактом. Теперь нас волнует наша собственная судьба. Тут полное раздолье для фантазии. Самое лучшее было бы — обмен пленными офицерами через Швецию или даже через Японию. Спорим до хрипоты, пока первый храп не напоминает нам о необходимости поспать.
Утром умываемся, бреемся, завтракаем. Потом приходит врач. Выслушивает жалобы каждого из нас: ведь все мы получили на память о Сталинграде что-нибудь — прострелы и поверхностные раны, лихорадку и переломы костей. Нас с большим терпением начинают лечить порошками, мазями, таблетками, а на прощание — добрым словом.

Майору Пулю еще перевязывают рану на ноге, когда в купе входит невысокий русский подполковник. Он присаживается на нижнюю полку. В руках у него большая карта и много газет. Он информирует нас о положении на фронтах. Звучат названия городов и населенных пунктов, где мы провели прошлую зиму и которые три месяца назад считались глубоким тылом. Как-то хватает за сердце, когда мы думаем о тех многих и многих километрах, которые нам пришлось пройти, чтобы дойти сюда, когда вспоминаем о бесчисленных немецких солдатских кладбищах, оставленных на пути, слева и справа от дороги, по которой мы шли вперед. Теперь война катится назад, к Германии. А сами мы катимся к Москве. Беседа не клеится. Она оживляется только тогда, когда разговор заходит об оружии, с которым теперь наступают русские. Как люди тактически и технически образованные, мы едины в высокой оценке русских минометов и многоствольных реактивных установок.

Шульц, низенький майор-пехотинец с верхней полки, сидящий сейчас внизу рядом со мной, горячится насчет упущений нашего командования:
— Почему, собственно, мы не скопировали у русских многоствольные реактивные установки? Мы ведь на себе испытали, какие потери они наносят. Разве не следует в ходе войны учиться у противника? Думаю, это привело бы нас гораздо дальше.
Куда именно привело бы это нас, он умалчивает. Может быть, он думает об Урале или даже о Москве и Баку? Но нас это не интересует, для нас все это уже окончательно позади. Только Пуль, полный майор с простреленной ногой, все еще не может расстаться с этой мыслью:
— Правильно, Шульц, если бы те, наверху, реагировали побыстрее, нас бы, вероятно, не прихлопнули так на Волге. Я имею в виду не столько шестиствольные минометы — ну и их. конечно, тоже, — а танки: это поважнее. Т-34 — вот что мы должны были бы иметь! Он проходит повсюду, мы должны были его скопировать, только его одного — и этого было бы достаточно. У кого есть Т-34, тот и выиграет войну.
Советский подполковник, улыбнувшись, соглашается с Пулем:
— Да, конечно, вы правы, наши танки хороши. Но не это главное. Куда и каким темпом им двигаться, определяют люди, сидящие в них. А наши люди знают, чего они хотят. В этом все вы смогли убедиться. Или, может, все еще нет? Но то, что произошло с вами, — это только начало. А где все это кончится, сами можете рассчитать!

Регулярное питание, врачебный уход и информация русского подполковника о положении на фронтах, которую мы каждый раз ждем с нетерпением, а также не в последнюю очередь обильный сон становятся нормальным распорядком дня, к которому мы быстро привыкаем. По мне, хорошо бы, чтобы поезд так и ездил между Сталинградом и Владивостоком, пока не зазвонит первый колокол, возвещающий о мире.
Но тут у меня возникают разногласия с другими спутниками. Достаточное питание превращает усталых от войны и жизни офицеров в группу людей, которые хотя и рады, что выбрались из массовой могилы на Волге и могут облегченно вздохнуть, но у каждого из которых снова начинают проявляться собственное понимание вещей, характер, воспитание и темперамент. Причем настолько резко, что уже становятся видны первые трещины в монолите нашей общей судьбы. Одни каждый увиденный грузовик считают американским, предоставленным по ленд-лизу, и восхваляют как техническое чудо, а другие преклоняются перед красной звездой. Если майор Пуль не находит слов для выражения своей благодарности за лечение его огнестрельной раны, то визави считает каждый визит поездного врача ловким пропагандистским трюком. Для большинства пассажиров нашего поезда теперь уже ясно, что в минувшем году вермахт «перехватил», что поставленные цели в сравнении с нашими силами были, скажем мы, чрезмерны. Но находятся и такие, кто все еще считает Урал достижимой целью. В то время как я шутя высказываю желание пробыть в нашем поезде подольше, двое офицеров уже разрабатывают первый план побега. Во всяком случае мы, несколько майоров в одном купе, уже через четыре дня так далеко разошлись друг с другом, что трезво констатируем: наши взгляды привести к общему знаменателю невозможно. Впрочем, нам еще не раз придется поговорить на эту тему. Времени у нас хватит.

* * *

Длинная лента железнодорожных путей удерживает нас еще много дней. Под монотонный перестук колес лучше всего лежать вытянувшись на полке и следить за клубами сизого дыма сигареты. Передо мной проходит пережитое. Быстро и расплывчато — былые годы; медленно и с резкими контурами — последние месяцы, окружение, сопротивление, «последний патрон» и последний удар, от которого я уже не смог защититься. Да, почти чудо, что мне удалось выбраться живым из котла смерти.
Но удивительно и то, что все мы так долго и едино сопротивлялись. Вдвойне удивительно, когда смотрю на своих товарищей по купе. Нет, я ничего не имею против них лично, против их мыслей, против известных вариантов в восприятии и понимании вещей — на то у каждого собственная голова на плечах. Но у нас так мало общего в цели и желаниях, что невольно начинаешь сомневаться, а существует ли вообще это столь хваленое «фронтовое товарищество».

* * *

А оставшиеся в Красногорске продолжают день за днем анализировать положение. В результате авиационных бомбежек Германия уже стала полем битвы. Крестьяне, ремесленники и рабочие остаются без крова и средств к существованию. Виноваты во всем нацисты. Они поставили Германию в положение изоляции, они породили ту ненависть, которая нас окружает повсюду. Они ввергли в бедствие весь немецкий народ. Ведь войну не выиграть — в этом нет никакого сомнения. Ее продолжение угрожает самому существованию нации. Значит, вопрос стоит только так:  быть или не быть нашему отечеству. Поэтому войну надо кончить как можно скорее. Но с Гитлером вести переговоры никто не станет, поэтому только его устранение и свержение его режима откроет путь к миру. Надо сказать это немецкому народу! Надо даже из плена воздействовать на командование армейских групп и армий, дать ясно понять, что война окончательно проиграна. Затем надо ликвидировать террор и создать твердый порядок. Первая задача нового правительства — отвести все немецкие войска на границы Германии и начать переговоры о мире. Это единственный путь, который может вернуть гашу родину в семью всех народов.

На основе этой концепции летом 1943 года образовался Национальный комитет «Свободная Германия». Но не только офицеры и солдаты сделали этот мужественный шаг. Вместе с ними в одном строю писатели и врачи, депутаты и профсоюзные лидеры, на их стороне общественные деятели, которых Гитлер лишил гражданства, объявил вне закона, подверг преследованиям и гонениям; они уже многие годы живут в Советском Союзе, но продолжают любить свой народ, и в сердце их одно желание — вернуться в Германию Свободы. И вот, отбросив все прочие противоречия, протянули друг другу руку и те, кто в жертв> верности своим убеждениям принес десять лет собственной жизни, и те, кто только теперь, после горечи поражения, прозрел, обрел сознание, способность различать добро и зло. У всех у них одна общая благородная цель.

Инициаторы создания Национального комитета «Свободная Германия» стали продолжателями традиций германо-русских отношений. Символом и примером для них стала совместная национально-освободительная  борьба, которую в 1812-1813 годах при поддержке русского народа вели с русской земли немецкие патриоты против наполеоновского господства. Эти подлинные патриоты Германии тоже через головы своих официальных правителей взывали к совести немецкого народа.
Напоминая славные имена барона фон Штейна, Арндта, Клаузевица и Йорка, Манифест Национального комитета «Свободная Германия» провозглашал: «Подобно им мы не пожалеем всех своих сил и жизни своей, дабы предпринять все для того, чтобы развернуть освободительную борьбу нашего народа и ускорить свержение Гитлера».

На берегу реки Камы расположен лагерь для военнопленных № 97. В нем находится основная масса офицеров, взятых в плен в Сталинграде. Их десять тысяч, и их идейное развитие проходит весьма различно.
Часть из них стала тупой, озлобленной, отмалчивающейся и ничем не интересующейся. Эти с утра до вечера жалеют сами себя; самое большее, на что их хватает, — рассказывать старые пошлые анекдоты, обмениваться поваренными рецептами да поведывать друг другу автобиографию, из которой должно явствовать, что за герой сидит тут в лагере для пленных! Некоторые из этих офицеров боятся, как бы не уменьшили паек, а потому изо дня в день откладывают кусок хлеба, дабы заблаговременно подготовиться такому удару судьбы. Но их «плановое хозяйство» оказывается ни к чему, а собранные сокровища плесневеют в консервных банках. Чтобы сохранить свои силы, они лежат на койках, в результате слабеют и попадают в госпиталь.

Но в госпитальных палатах оказываются не только те пленные, которые сами подорвали свое здоровье, но и симулянты: ведь здесь питание получше, и его получает каждый, у кого повышена температура. Разыгрываются недостойные сцены: от набивания и подогревания спичками термометра до преднамеренного заражения. Рекорд пребывания на больничной койке принадлежит одному старшему офицеру, который три месяца обманывал врачей, пока его не изобличили. Нам за него стыдно.
Наряду с этими потерявшими всякое достоинство офицерами есть в лагере и группа «твердокаменных» нацистов. Они стараются держаться подчеркнуто браво и громко здороваются друг с другом словами: «Хайль Гитлер!» Но мне помнится, что в котле именно они первыми поносили своего «фюрера» и не скупились по его адресу на такие выражения, как «предатель» и «свинья». Здесь же они становятся в геройскую позу и играют в «упорство», якобы являющееся истинно германской добродетелью. Колючая проволока и необходимость подчиняться охране, узость лагерной жизни и отсутствие комфорта подогревают их коричневые страсти. Они утяжеляют себе и другим лагерную жизнь, противоречат лагерной охране в чем только могут и радуются, как подростки, если им удается совершить какую-нибудь выходку. Кроме того, шантажируя других пленных, они записывают все «антигосударственные высказывания», грозят расправиться после возвращения в Германию и тем самым изолируют себя от всех остальных. Таких нацистов не очень много. Однако они дают о себе знать, особенно в дни нацистских праздников. Тогда они нацепляют все свои ордена и напевают националистические марши, что только лишний раз подчеркивает агонию гитлеровской Германии.

* * *

Но, несмотря на все пережитое, несмотря на весь приобретенный опыт, несмотря на все, что было осознано мною за прошедшее время, решение это далось мне нелегко. Да, я пережил гибель целой армии, душевный паралич, приказ погибнуть. Я видел раздавленных и расплющенных солдат, отмороженные ноги, пустые гильзы, поднятые вверх руки. У меня до сих пор звучат в ушах безумные вопли и предсмертные крики, я до сих пор чувствую горький запах пожарищ. Все это, даже вшивые отрепья и сыпняк, имело бы смысл только в том случае, если бы могло уберечь немецкие города от судьбы Сталинграда, спасло бы немецкий народ от гибели. Но битва на Волге не достигла этой цели и не образумила властителей Германии. В берлинском «Спортпаласте» они подняли знамя тотальной войны, знамя безумия, которое обрекает женщин на кошмар ночных бомбежек и гонит на фронт детей. Закон, который приказывал нам умереть, стал смертным приговором для всего нашего народа. Не дать свершиться этому приговору, оказать сопротивление палачам, готовым привести его в исполнение, сказать громкое «нет!» императиву самоубийства и сознательно отказаться от присяги, принесенной на верность лично персоне Адольфа Гитлера, — таково веление чести и нравственный долг каждого честного немца!

Да, теперь для меня все это так ясно, так очевидно, что больше раздумывать нечего. И все-таки я в тысячный раз обдумываю свой шаг. Ведь, как и у многих других, многое связано у меня с германскими вооруженными силами, которыми я всегда до сих пор гордился и хотел гордиться. Здесь был мой дом, здесь нашли себе приют мои склонности, моя вера, мой идеализм и счастье жизни. Ради германской армии проливал я свой пот и кровь. И в ней я потерял своих лучших друзей и камрадов — во Франции, на Дону и в цехах Сталинграда. Я не хочу испытывать чувство стыда ни перед Вольфгангом Килем, ни перед обер-фельдфебелем Лимбахом, ни перед многими другими. Они погибли в бою, веря в то, что действуют правильно, и сознавая, что я вместе с ними. И вот теперь я должен сказать им, что эти бои принесли беду вместо счастья, что мужество наше служило ложным целям, что жизнь наша была бесцельна. Ведь именно это и означает тот шаг, который я хочу сделать. Но ничего не поделаешь; я должен вступить на этот путь, я не смею, не имею права упорствовать во лжи, если разглядел ее. Этого требуют от меня живые, но и мертвые не могли бы желать, чтобы миллионы других людей так и остались опутанными паутиной лжи и гибли в ней. Германия должна жить даже и после того, как пошла по ложному пути, с которого ей необходимо сойти.

И вот я совершаю самое трудное, что вообще может совершить человек: жирным крестом перечеркиваю многие годы своей жизни, объявляю их лишенными смысла, бросаю в мусорную корзину истории. Родина поймет меня, я еще понадоблюсь ей в будущем, как и другие, кто нашел в себе мужество осознать ошибки и начать новую жизнь. Все мои силы, весь опыт, все, что у меня есть, я хочу отдать для того, чтобы исправить ошибки прошлого и вложить свой посильный вклад в строительство нового здания немецкой нации.
На третий день по предложению делегации Национального комитета «Свободная Германия» в лагере созывается собрание. Пришли почти все офицеры. Латтман говорит о мотивах, побудивших его вступить в Национальный комитет, слова его убедительны. Аплодисменты сильнее, чем я ожидал. Старые нацисты попытались вчера запугать военнопленных своими угрозами. Латтман, мол, государственный изменник и предатель, а кто ему содействует, пусть пеняет на себя! Сидя здесь, в зале, наблюдают за происходящим, как авгуры, регистрируют малейшее движение. Но массу уже не запугать. Офицеры, еще полгода назад трезво смотревшие в глаза смерти и прошедшие через ураганный огонь Сталинграда, теперь вновь обрели свою выдержку. Теперь они хотят ясности, они приветствуют любую возможность узнать новое, сравнить его с прошлым и сделать выводы. Только незначительная часть пленных поддается запугиванию нацистов. Это слабые, трусливые.

Прошу слова и, обращаясь к собравшимся офицерам, говорю:

— Как и все вы, я принес присягу повиноваться фюреру германского рейха и народа. Но сегодня эта присяга больше не может связывать меня. Тог, кто сам действует вероломно, кто лжет и предает, кто ведет к гибели весь немецкий народ, как привел к ней 6-ю армию, тот не имеет права требовать верности. Наша присяга в конечном счете дана немецкому народу. Именно ему мы должны остаться верны, ему мы должны помочь чем только можем. Пришло время схватить за руку губителя нашего народа, начать бороться против него, даже находясь в плену. Вот. почему я присоединяюсь сегодня к движению «Свободная Германия». Наша цель — отечество без Гитлера, новая, свободная, лучшая Германия!

http://militera.lib.ru/memo/german/weltz/14.html - читать книгу Вельца
10
Поэзия / Re: Стихи
« Последний ответ от малик3000 15/12/17 , 12:13:48 »

Юнна Мориц: "Роскошь русской нищеты" (из цикла "Мгновеники")
         


новый год
krutinaДавным-давно, когда ещё главной роскошью были дублёнки синего, зелёного, красного, белого, розового цвета, кожаные брюки и лаковые сапоги – до промежности, улетала девица лет тридцати на постоянное жительство в Америку, но сперва ей пришлось приземлиться в Риме на пару месяцев и ждать документов, разрешений, справок.

Тогда из Европы в Москву звонили, сунув пилку для ногтей в таксофон, - такая утечка мозгов была, ловкость рук и никакого мошенства! Девица звонила из Рима родителям, обливаясь слезами счастья: "Мама, я теперь – европейская женщина!"
Спустя несколько лет, приехала к ней в Америку любимая тётя, сестра её матери, помогать по хозяйству, девица платила ей за работу ровно столько, сколько брала с неё за проживание в доме, где было два этажа, плюс несколько больших комнат в глубоком подвале, тётя жила в этом подвале, поближе к стиральному агрегату и гладильным доскам.
Зарплата у девицы была 47 тысяч долларов в год, что в те времена, как 100 тысяч – в эти. Любимой тёте она говорила: "Я – американская женщина, экономически образованная, делаю всё, как в Америке принято". Любимая тётя утирала слёзы, у неё не было денег на отъезд домой, на Украину. А я как раз прилетела читать лекцию "Выживание в России, как форма искусства", и были у меня авторские вечера, в Америке и в Канаде, и заработала я целых полторы тысячи долларов, купила этой тёте билет домой, и было мне счастье. Она утирала слёзы и благодарила Господа за то, что услышал её молитвы. Тётя была старенькая, беленькая, Божий одуванчик, без никакого багажа! Когда девица позвала её в Америку, она любимой тёте сказала: "Ничего не бери с собой, здесь всё есть, я – женщина золотого миллиарда!"
За 25 долларов я взяла такси, доехала с Божьим одуванчиком до аэродрома, рейс был "Аэрофлота", и я передала эту тётю стюардессе, которую попросила быть с этим одуванчиком повнимательней, потому что в таком возрасте умирают даже от страха, что не откроется изнутри дверь туалета. Когда я позвонила девице и сказала, что всё в порядке и её любимая тётя улетела домой, она выдохнула с горечью отличницы, которую бесит двоечница, тупица: "У вас никогда не будет счёта в американском банке, вы позволяете себе роскошь, свойственную русской нищете!

Так появилась в одном из моих стихотворений строка "Я люблю этот шик нищеты!"

* * *

Приезжайте, у нас интересно,
не соскучитесь, честное сло...
Приезжайте, у нас неизвестно,
что случится, какое весло
накренит, раскачает галеру,
где распилена рабская цепь
и раскованной ярости меру
вряд ли выдержит гнильная крепь.
Но зато мы гребём, свои кости
на раскрут маховой не щадя
и в припадках раскованной злости
наши рабские счёты сводя.
Приезжайте, мы всё вам подарим,
всё, чем наши запасы пусты.
Рабский шик - необуздан, вульгарен,
я люблю этот шик нищеты.
1989
https://tanya-mass.livejournal.com/4564955.html
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10